Первая часть интервью

27. Народная власть и разрыв

Обеспечение жизнеспособности установления народной власти, в соответствии с нашим определением и с нашей либертарной перспективы, подразумевает в стратегическом плане определённое понимание революционного разрыва. Это определение составляет одно из фундаментальных ядер стратегических дебатов левых сил в Латинской Америке сегодня, поскольку существуют предложения, которые не направлены на расширение прав и возможностей народа, а стремятся к его поддержке и направляют его боевую энергию и стремление к переменам в классические каналы, то есть в институты самой системы господства.

Автономия этого процесса народной власти зависит как от того, каким путём может пойти революционный процесс, так и от конкретных характеристик методов по противостоянию системе. Мы видим эту задачу как реальное наращивание народной силы — через создание собственных организационных структур, новых форм объединения, независимых институтов и механизмов, которые позволят совершить революционный разрыв снизу.

Не вызывает сомнений, и сама история показывает, что возможности социалистического строительства укрепляются по мере роста народного участия и ослабевают, если бунты и восстания устраиваются исключительно для смены тех, кто контролирует структуры господства.

Мы понимаем, что всё сказанное выше — это скорее общий ориентир, но он необходим, чтобы задать чёткое направление для нашей практической работы. Другой важный вопрос: как конкретно реализовывать эту идею народной власти в нашей повседневной социальной и политической работе, с учётом специфики каждой страны Латинской Америки сегодня?

28. Главенство тех, кто внизу, и их власть

Здесь мы понимаем власть как способность что-то создавать, делать, реализовывать — а не как силу подавления и принуждения. В данном конкретном случае — как способность народа отстаивать свои интересы и строить такие формы организации, которые опираются на другие принципы и ценности — не на те, что существуют сейчас, — и которые по-настоящему гарантируют солидарность, свободу и справедливость.

Такое понимание власти — даже если речь идёт об очень сложных обществах с высокими технологиями — никогда не сводится к правительству. Приведу несколько примеров, чтобы эта идея стала яснее. Народная власть реализуется в контроле над средствами производства товаров (заводы, поля, шахты и так далее), над средствами массовой информации (газеты, радио, телеканалы, информация в целом), над услугами (транспорт, энергия, медицина, связь и так далее), над механизмами принятия решений (исследования, научная работа) и соответствующими средствами на политическом уровне, над «юридическими» инструментами, которые будут установлены коллективно, над идеологическими структурами, планами образования, различными культурными проявлениями. Этот контроль принадлежит коллективу-народу, установленному органами и институтами, которые были развиты в борьбе и в момент принятия власти. И это будет зависеть от слаженного взаимодействия между частями «сверху» и «снизу», о которых говорит Бакунин, без авторитаризма или иерархии.

Безусловно, это не конец истории и что идеологическая борьба — или даже другие виды борьбы — прекратятся. Останется ещё много призраков прошлого — та власть, которая пронизывает каждую клетку общества и может вновь порождать старые ценности и институты. К тому же на этом первом этапе глубоких перемен все связи и структуры будут ослаблены и изношены.

Сложная природа власти обязывает принимать столь же сложные стратегические линии. Против стратегии установленной власти, направленной на её увековечение, должна быть выдвинута стратегия угнетённых классов, направленная на построение народной власти, которая обеспечит лучшее и более справедливое функционирование всего общества. Чтобы народная власть стала реальностью, нужно готовить организации угнетённых классов, предназначенные ее осуществить, и укреплять эти организации четко определяя их роль. Это необходимо, потому что строить народную власть — это не значит просто захватить рычаги власти социальной и политической силой угнетенных, а потом сразу же, на следующий день после разрыва, начать удовлетворять всю совокупность общественных потребностей.

В конечном счёте речь не просто о том, чтобы отобрать глобально централизованную власть у нынешних господ. Речь о том, чтобы перестроить саму власть: децентрализовать её, передать народным органам, превратить в нечто принципиально иное. Чтобы она стала основой новой политической и социальной структуры

Народная власть — это когда рабочие и сам народ, через свои собственные, подконтрольные им органы, демократические и основанные на участии, берут на себя те функции управления и заботы об обществе, которые раньше выполняло государство. Поэтому стратегия народной власти должна исходить из одного главного условия: создания этих народных органов. Это ключевая политическая задача, которая должна быть приоритетом уже сегодня. Именно от неё зависит, будет ли будущее революционным и социалистическим или нет. Поэтому борьба с капиталистическим и авторитарным порядком, а также строительство подлинной народной власти происходят каждый день — тем способом, которым постоянно направляется и осуществляется политическая и социальная работа.

Мы должны, следовательно, создавать или воссоздавать, укреплять и объединять организации трудящихся и народа, всего множества угнетённых, и защищать их главенство как способ постепенно взращивать единственно возможный социализм. Социализм, основанный на свободе, в котором все технические и научные достижения, известные нам сегодня, были бы поставлены на службу более адекватного общественного порядка, приносящего пользу всем людям, народу в целом.

29. Уроки капитализма и дело тех, кто внизу

Последнее столетие капитализма и борьбы народов, в особенности, оставило много материала для размышлений и изучения. Оно научило нас, что система обладает огромной способностью развиваться, обходить свои трудности и переваривать свою внутреннюю борьбу. Мы также усвоили, что любые «отклонения» — бунты, восстания, попытки сопротивления — не приводят систему к глубокому кризису. Более того, они могут даже оживлять её, помогать ей совершенствоваться и менять формы своей власти — вплоть до имперского уровня.

Всё указывает на то, что такая система не саморазрушается и что мы не можем ожидать, что её внутренние процессы облегчат нам жизнь; эти процессы не создают элементов, ускоряющих приход социализма. Сама логика его выживания направлена против тех основ, на которых можно построить общество с другими социальными отношениями — общество, которое мы называем социалистическим. Народная власть, о которой мы говорим, либертарна и социалистична.

Устройства, механизмы, институты, привычки, поведения, идеи, наводняющие социальную жизнь, сам способ подхода к производству товаров и услуг, их отношение к природе — всё это должно быть перевёрнуто с ног на голову, чтобы сделать возможной иную форму общественной жизни. Этот социальный мир не производит ничего полезного для тех, кто внизу. Старые идеи о возрастающем прогрессе по мере капиталистического развития были похоронены историей вместе с рядом других парадигм.

Мы используем понятие «те, кто внизу» или «народ» в очень точном смысле. Оно не имеет ничего общего с понятием «гражданское общество», которое не делает различий между классами и классовыми фракциями, существующими в нём, которое исключает структуры господствующей власти, циркулирующие в нём и также поддерживающие систему, которое уравнивает различные интересы, одновременно скрывая и маскируя жестокую реальность.

30. Наша политическая обязанность уже сегодня

Исходя из той модели общества, которую мы хотим построить, наша работа — и сейчас, и в переходный период — должна строиться на двух взаимосвязанных и неразделимых осях: это строительство народной власти и специфически политической организации.

Относительно первой, как я уже сказал, всякий акт прямой демократии, участия, всякая новая самоуправляющаяся организация вносит вклад в это строительство. Но одновременно важно усвоить урок истории о том, что невозможно прийти к обществу социализма и свободы без мощной политической организации, укоренённой в реальности своего времени. Сложность, окружающая процесс преобразования, требует высокого уровня понимания социальных механизмов.

Это обязывает идти с конечным проектом и с гибкостью, позволяющей иметь возможность действовать в различных обстоятельствах. Ставить и решать проблемы, планировать периоды действий, быть внимательным к изменениям, оценивать собственные силы, силы врага и союзников в конкретных вопросах. Развивать способность к анализу, позволяющую предвидеть события, чтобы действовать с большей эффективностью. Работать над техническим и политическим развитием, позволяющим оказывать соответствующее воздействие.

31. Социализм требует иного пути, иного производства социального

Я кратко коснусь нескольких претенциозных тем. Итак, каков путь сегодня? Можно задать этот вопрос, и он правильный.

Похоже, что исторический опыт последних полувека указывает на одну отправную точку: не участвовать в ядре системы с намерением её преобразовать. Нельзя использовать инструменты, которые воспроизводят старую систему, для построения чего-то принципиально нового. Нужно стратегически искать те места, где система слабее всего — где её контроль не абсолютен, есть бреши, и действовать там, как «вирус»: проникать, закрепляться, усиливать те реакции и сопротивления, которые сама система порождает в тех зонах, которые она не полностью контролирует.

Можно справедливо спросить: что это означает на практике? Краткий и предварительный ответ приближает нас к болезненной теме, которую я затрону лишь вкратце.

Система не только воспроизводит свои фундаментальные отношения. Основываясь на господстве, эксплуатации, погоне за максимальной прибылью, бесчеловечной конкуренции, чудовищном индивидуализме, рынке как своём великом боге, постоянном физическом или психологическом подавлении угнетённых, на богатстве и власти, сосредоточенных в руках господствующего класса, на «культурной» индустрии, транслирующей определённые ценности, — эта система одновременно, пусть и непреднамеренно, порождает иной мир, иную ситуацию.

Огромное количество людей лишены доступа к самым необходимым благам и услугам. Большинство человечества катится в нищету и всё больше отбрасывается на обочину. Этот мир, включающий тех, кто лишён всего (нищета), почти всего (бедность) или имеет крайне ограниченный доступ к тому, к чему стремится (низший средний класс), сегодня составляет около 80% населения мира.

В этом мире происходят различные культурные изменения. Механизмы выживания, оригинальные формы взаимопомощи, опыт работы с переходными формами занятости. В таких условиях повседневного существования возникают новые техники, новые способы мышления и чувства, а также многие модели поведения, которые нежелательны и с которыми борется система. Это мир, который не верит в определённые дискурсы, институты, социальные и политические практики, и в котором существуют разные уровни изменений в представлениях о справедливости и правах — изменения, которые отдаляются от устоявшихся взглядов.

Таким образом, формируется иной исторический субъект — как в индивидуальном, так и в коллективном плане. Этот процесс включает упомянутую активистскую работу, хотя есть и другие, более интенсивные и масштабные, на которые мы должны не только обращать внимание, но и, по возможности, учитывать в наших анализах.

Бывают моменты, когда сгущаются многие социальные проблемы, и возникают ответы и социальные движения разных сил и значений. Это моменты прямого действия, которые делают возможным боевое социальное развитие и политику, созвучную нашим идеям. То, насколько мы выйдем из этих ситуаций сильнее, зависит от того, как мы в них действуем. В нашей Латинской Америке полно примеров народных восстаний, которые пробивают бреши в системе. Эти бреши можно либо удержать и расширить, либо система снова их закроет.

32. Гибкость пути

Скорость процессов не может определяться только нашей волей. Поэтому мы говорим о необходимости новой формы ведения политики, о построении сильного народа, о взаимодействии этих двух сущностей в едином последовательном поле.

Также важно, чтобы стратегия на разных её уровнях и тактика находились в отношениях взаимного влияния. Тактика должна существовать внутри стратегии, а стратегия реализуется через тактику. Хотя это разные области, они должны быть постоянно связаны. Стратегия определяет общие рамки, руководства к действию, фундаментальные координаты; тактика должна маневрировать в зависимости от изменчивости конкретного исторического действия. Но это маневрирование должно происходить в определённых рамках и с определённым содержанием — иначе никакой проект преобразования не будет реализован. Стратегия и тактика охватывают разные практики, и их нельзя считать одинаковыми или игнорировать их особенности, области, которые каждая из них охватывает и в которых она работает наиболее эффективно.

Если заменять тактику принципами — без необходимых промежуточных звеньев, — то речь становится просто красивой декларацией. У неё может быть даже приятный этичный тон, но это точно не то, чего мы добиваемся.

Построение «сильного народа» в этом смысле требует определённой регулярной социальной работы и политической организации, которая взаимодействует с ней, делает это своим «ремеслом». Издалека это может показаться очень сложной сетью. Однако это не так, когда мы имеем с ней дело, когда мы используем её и сочетаем ежедневно с разными событиями. В этом процессе рождаются адекватные для работы элементы, и из них выходит искусный мастер для революционных действий. Безусловно, для этого лень должна быть полностью оставлена.

Мне кажется уместным уточнить, что я буду использовать понятие «социальное» для описания таких видов деятельности, как профсоюзы, кооперативы, работа с жителями, связанная с борьбой за конкретные требования людей, правозащитная деятельность, движения коренных народов, крестьян, общие и конкретные вопросы за узкие требования или борьба за немедленные улучшения, такие как здравоохранение, жильё и так далее.

Я буду использовать понятие «политическая организация» для обозначения органа, связывающего всё воедино, которая стремится обеспечить преемственность стратегии, теоретическую разработку [анализа реальности], развитие технических органов, общие линии в той или иной ситуации, поиск эффективных методов в противостояниях, общий взгляд на мелкие конфликты, изучение стратегии врага в каждый момент, постоянное обучение тому, что связано с народной борьбой, осуществление полезных для борьбы союзов. Которая стремится предложить такой способ устройства общества — прямо сейчас, для всех людей, — в котором изменения идут постоянно, без остановки.

Вся эта работа должна вестись с ясным пониманием того, что государство в текущей форме — это политический аппарат классового врага. У него есть мощные репрессивные возможности и целая система институтов, которые создают «извращенную иллюзию» демократии: выборы, парламенты и так далее. Но при этом власть господствующего класса не ограничивается государством — она пронизывает всё тело общества.

Таким образом, Социальная работа и политическая деятельность — это два направления, которые идут одновременно и тесно связаны друг с другом. Но у каждого из них своя специфика и своя относительная самостоятельность. Поэтому мы выступаем за то, чтобы вести оба направления одновременно, в рамках единого проекта: строить и либертарную политическую организацию, и работать во всех сферах социальной жизни. Мы за построение народной власти — эту позицию FAU заявила ещё в своих документах 1960-х годов.

Однако должен сказать, что фундаментальные аспекты этой концепции были сформулированы вместе с самой либертарной концепцией социализма: стремление к социальной революции, понимание государства как классового врага, борьба за общество, основанного на солидарности, в противовес жестокому капиталистическому эгоизму, отказ от использования механизмов системы, такие как выборы, парламенты, государственные должности, борьба против кооптации профсоюзов…

Именно эти идеи и социальные и политические практики установили общее направление, позволяющее освободиться от смертельных объятий системы, от её липких и обманчивых сетей, которые в некоторые моменты были столь привлекательны для многих. Мы говорили тогда: «не залезать во вражеское стойло».

33. Верх и низ как однородные поля. Разрушение старого

Революционный процесс должен осуществляться снизу вверх, как говорил Бакунин, а не наоборот, как почти всегда происходило. Он не должен включать иерархию, а должен включать общественные организованные структуры, созданные самим народом, снизу вверх, теми самыми, кто страдает от последствий системы, кто сопротивляется, творит и ищет организационные формы для защиты.

Это требует, чтобы активисты создавали культуру для предложенного процесса социального преобразования. Это также требует некоторых изменений, укоренения проекта, изменения в «стиле» и активистском поведении. Потому что, как сказал бы один метис, «из картошки трудно сделать тыквенное варенье».

Задача разрушения старого, замены его, разбора его по кирпичикам — это ежедневная, а не узкая и разовая задача. Мы вносим вклад в формирование определённой ситуации, и наши возможности использовать её будут зависеть от того, что мы сделали раньше.

Эта каждодневная работа должна вестись в гуще народной жизни, во взаимосвязи с тем, что волнует людей и что им нужно прямо сейчас. И везде должно быть место для реального участия народа. Мы не должны работать в одиночку и не должны быть в стороне от народных настроений. Иначе мы просто начнём злиться на народ.

Придерживаться этой идеи не означает слепо следовать привычкам, навязанным веками строительства субъекта, созданного для определённой системы, но означает ежедневную деятельность, борьбу за разрушение этих привычек в самом народе и как его часть. Это означает атаку на структуры, имеющие свою генеалогию, свои разветвления и находящиеся на разных «территориях» системы.

Это задача, которую нужно выполнять на вражеской территории, связанная с множеством разных сопротивлений и борьбы, большинство из которых ведутся ради конкретных требований, требуют улучшений, изменения того, что существует сегодня.

Но, как хорошо говорил наш теоретик Малатеста, важно не просто добиться улучшений. Важно то, как мы их добиваемся — с каким настроем и с каким пониманием смысла происходящего. Он также говорил, что борьба за мелкие улучшения, то есть за реформы, не делает человека реформистом. Главное, чтобы то, что мы строим как народную власть, имело направление — социализм. Без этого ориентира никакого освобождения не будет.

Строя народную власть, мы можем добиваться улучшений и при этом не следовать магическим установкам вроде «чем хуже, тем лучше» или «всё равно всё одинаково». Такие установки игнорируют специфику разных ситуаций. Хотя все они существуют в рамках капиталистического мира, у каждой есть свои особенности, которые создают определённые пространства для действий, и их нужно использовать. Например, жить при капиталистической диктатуре и при классической буржуазной демократии — это не одно и то же. Не давая моральной оценки, можно сказать, что в обоих случаях есть пространства для действий, но с разным набором возможностей.

34. Транснациональные корпорации, неолиберализм и имперская власть

Почему анархисты всегда стремятся к революции? Это не романтический или ностальгический выбор, а нечто почти откровенно рациональное. Этот выбор основан на логике, которую нам указывает этот вековой капитализм с его ужасами. Что это за ужасные вещи, требующие столь широких преобразований? Некоторые факты могут помочь ответить.

Возьмём данные, которые нельзя обвинить в «яростном радикализме». Безусловно, по этой теме представляет интерес оценка, сделанная на Контр-саммите в Вене в этом году [2009], совсем недавно:

«Транснациональные корпорации обладают огромной властью в мире — властью, которая влияет на жизнь каждого. Транснациональные корпорации путешествуют по миру, сталкивая друг с другом рабочих, общины, целые регионы и даже страны, порождая безжалостную конкуренцию, в которой права человека повсеместно подрываются. Транснациональные корпорации — главные двигатели неолиберальной идеологии — спутницы «этой глобализации». Латинская Америка и Карибский бассейн — одни из регионов мира, которые больше всего пострадали от её разрушительных последствий: безработица и прекаризация труда, рост бедности и маргинализации, разрушение сельскохозяйственных систем в пользу монополии агробизнеса, нарушение прав коренных народов и крестьян, хищническая эксплуатация природных ресурсов, приватизация общественных услуг, деиндустриализация, сужение пространства для государств и правительств в регулировании их экономик».

Те, кто объявил империализм мертвым, не годятся в могильщики. Империализм жив и угнетает как никогда. В то же время государства наиболее промышленно развитых регионов стали выполнять гораздо больше функций в самых разных сферах. Конечно, это другая форма капиталистического государства, она перестала заниматься некоторыми прежними функциями и взяла на себя другие.

Это форма государства, соответствующая нынешнему этапу, на котором крупные транснациональные корпорации играют иную роль, чем классические предприятия предыдущих этапов. Международный финансовый капитал на этом этапе ежедневно пересекается с политическим уровнем. Это экономические, юридико-политические и идеологико-культурные структуры, которые сегодня связаны между собой очень специфическим образом.

35. Наша Латинская Америка и строительство народной власти

Полагаю, стоит упомянуть некоторые исторические факты, поскольку работа носит преимущественно более или менее теоретический характер.

Существуют различные социальные протестные мобилизации. Индейские движения с определёнными частичными и общими требованиями; вооружённая борьба, например, в Колумбии и Мексике, сосуществующая с социальными движениями; народные восстания против правительств и требования национализации природных богатств против имперского грабежа; народные плебисциты против правительственных решений или в пользу определённых социальных и политических ситуаций; повторяющиеся восстания, как в Боливии; сопротивления, пересекающие границы и превращающиеся в единый голос, как против ALCA [Всеамериканская зона свободной торговли, угрожавшей экономической экспансией США в Латинскую Америку, проект закрыт в 2005 году]; экологические движения в защиту природы, так жестоко истерзанной и разорванной системой; недовольства, выражающиеся на традиционных выборах, когда народы голосуют против того, что им уже омерзительно, и испытывают надежды, в разной степени, ожидая прихода нового, лучшего. Выборы, которые, как правило, вскоре обманывают существующие — большие или малые — ожидания.

Этот опыт, связанный с избирательными процессами и институтами, хотя и не способствует напрямую организации народной власти, должен приниматься во внимание как часть реальности, отличной от других исторических периодов.

Мы уже говорили, что выборы можно рассматривать как опросы, отражающие недовольства и стремления населения. Где сами выборы и вся политическая технология верхов, в них вложенная, не могут отменить определённое состояние сознания, которое ситуативно находит выражение в этом механизме политической иллюзии. Механизмы выборов не соответствуют тому исходу, к которому стремится борьба, направленная на иные цели, как это было в Боливии. И в этом механизме временами всё оказывается сильно перемешано и запутано.

Несмотря на всё влияние этих выборов, иногда можно заметить, что значительные и активные социальные слои — организованные или стихийные — решительно выступают за глубинные перемены. Однако в какой-то момент они направляют свои усилия в институциональное русло, потому что эта система (паутина) всё ещё обладает символической властью в сознании людей. В других случаях народное неприятие правительственной политики тоже о чём-то говорит. Конечно, во всех этих избирательных процессах нужно делать поправку на механизмы, которые задействуют союзы правых и правоцентристских сил, на огромную роль, которую играют средства массовой информации, транснациональные корпорации, посольство США и другие.

Да, вопрос выборов появляется вперемешку с различными проявлениями строительства народной власти, с прямым действием социальных движений в поиске новых форм социальной организации, включающих иной, гораздо более высокий уровень народного участия. Это проявления, которые возникают как реакция на старые методы, но которые в момент «возможностей» появляются вместе с избирательной машинерией и громкими заявлениями, затрагивающими — порой даже с пафосом — главные народные требования.

И на этом эпизодическом избирательном поле, как уже происходит, предпочтение отдаётся фигурам, которые на самом деле мало или совсем не представляют народ и которые быстро пытаются демобилизовать элементы с наибольшим преобразовательным потенциалом. Существует целый очень извращённый символический мир, который продолжает играть с силой и который, как указывают многие элементы, будет ещё долго мешать подлинным переменам.

Но не выглядят обоснованными те элитарные и авангардистские позиции, которые утверждают, что все эти проявления народной власти и борьбы бесполезны, раз в итоге они не приносят значительных побед на выборах.

Победы нужно искать в другом месте — не на выборах и не в парламенте. У этих побед свой ритм, который может показаться слишком медленным для нетерпеливых. Их нужно искать не в выборах, а в том, как множатся проявления прямого действия, самоуправления в разных сферах, народной организации, которая не стремится становиться частью системы. И в том, как растёт неверие в классическую буржуазную демократию, в политическую «касту» и в традиционные способы ведения политики.

Например, в Боливии свергли Гонсало Санчеса де Лосаду, пришёл Карлос Меса, который проводил политику, по сути, сходную, но народное движение снова вышло на улицы и свергло Месу — показатель того, что их организационный опыт и сознание участия не умерли от разочарования. Что не означает, что Эво Моралес теперь обязательно будет представлять эти требования, но у него нет другой альтернативы, кроме как учитывать их хотя бы частично, поскольку от этого зависит его политическая жизнь.

Видно было, что из-за этих гнусных откатов [регрессов], продвигаемых в основном партиями, называемыми прогрессивными, борьба низов не умирает, у неё уже довольно глубокие корни. Существуют реакционные силы и политические проекты, полные «новых» обещаний, которые заставляют этот относительно новый мир делать выбор — идти по путям, которые порой оказываются рискованными. Появляются временные варианты в конкретных, но обманчивых обстоятельствах, но люди пока не могут полностью от них отказаться. Они отвергнут их, когда смогут сформировать своё собственное общее предложение новых социальных отношений — вещь, которая не придёт извне, а строится изнутри. И для её воплощения необходима определённая социально-политическая сила.

Борьба за народную власть, как видно в Латинской Америке, начинается с повседневной борьбы. Массовые движения временами обладали огромной способностью накапливать силы в районах среди жителей, в комиссиях по конкретным вопросам, как это было с борьбой за воду в Кочабамбе, по требованиям земли и уважения к их общинной жизни, в случае индейского населения. Рабочие и крестьянские профсоюзы и индейские движения в некоторые моменты образовывали прочную социальную сеть, боевую, завоёвывающую улицы и выдвигающую лозунги, которых в целом не было в повестке ни одной левой партии.

Известны различные народные проявления с решающим участием социальных организаций, которые обозначили форму борьбы с системой в последние полтора десятилетия. В Аргентине — «пусть уйдут все» [движение против кризиса 2001 года]; в Боливии свергли два правительства; в Эквадоре — три за последние пять лет. Ещё одно в Перу. Они сыграли первостепенную роль в срыве попытки правого переворота в Венесуэле.

Прямо сейчас происходит это народное восстание в Гондурасе [из-за военного переворота против левого президента]. Кстати, мы искренне солидарны со всем, что есть антидиктаторского в этой энергичной мобилизации, в которой участвуют различные социальные организации. То, что сейчас происходит — по сути, сопротивление перевороту, — гораздо сложнее, чем просто возвращение конституционно избранного президента.

Существуют разнообразные проявления способности социальных движений действовать и бросать вызов самым худшим правительственным режимам и мерам, которые они производят. Они встречали полицейские и военные репрессии на улицах кровью и огнём. Стали складываться организационные формы; сегодня социальные движения действуют по социальным и экономическим проблемам, борются за достойную медицину, воду, занятость, дороги, электричество, права человека, конкретные права индейских народов, теперь против прямой диктатуры. Эти движения постоянно перерастают из социальных в политические, потому что их требования бьют по интересам господствующей власти, и государство немедленно бросается их подавлять. А в более долгой перспективе система пытается загнать их в привычные рамки — приручить через буржуазные институты.

Иногда говорят, что после такой борьбы почти ничего полезного не остаётся. Но эта оценка строится на старых категориях, которые не годятся для понимания сегодняшнего дня. В этих рассуждениях часто подразумевается: если нет старой авангардной партии с её профессионалами и техниками, то выхода нет. Они просто не могут представить другой политики — обязательно нужна просвещённая элита, которая будет всеми руководить.

Да, политическая организация остаётся крайне важной для освобождения, для разрыва с капитализмом, для его разрушения и для начала строительства нового общества на других основаниях. Но эта политическая организация должна быть другой — не авангардом, а иным уровнем или полем внутри самой борьбы. Она должна действовать изнутри и как часть этой борьбы. Это обязательное условие.

Мы хотим подчеркнуть уже сказанное. Вся эта борьба, требования, противостояния предполагают активное участие населения, накопление знаний на основе опыта и подходов, которые вызревают в поиске правильных решений, — все эти вопросы имеют фундаментальное значение для строительства народной власти, внутри которой в каждый момент должна находиться, глубоко внутри, а не снаружи, политическая организация, осуществляющая двойную деятельность, которую требует процесс такого характера.

36. Может ли это быть наш момент?

Всё сказанное подводит нас к вопросу о роли либертарной политической организации в этот исторический период: её стратегии, её форме организации, её способу присутствия в настоящем. «Авангардные» партии, те, что «представляли» пролетариат и народ, похоже, находятся в банкротстве как никогда. Если взять нашу Латинскую Америку в последние десятилетия, есть богатые примеры того, как эти партии были в стороне или воспроизводили позиции господствующих сил, в различных радикализованных движениях и выступлениях, которые проводили низы, в значительной степени движимые широкими социальными организациями. Боливия была самым показательным примером. Но мы знаем, что это был не единственный пример, что эта ситуация была рекой, протекавшей по разным точкам нашей карты.

Однако народные движения, в то же время, когда они являются главными действующими лицами значимых социальных и политических противостояний и выходят за пределы позиций партий «левых», в определённые моменты ослабевают и оставляют пустоту, которая вскоре заполняется старыми знакомыми. Есть те, кто оценивает эту пустоту почти всегда исходя из логики отсутствия авангардных партий, которые предлагали бы занять пространства в государстве, чтобы начать оттуда процесс преобразований. Стоит сказать, что эти люди анализируют или предлагают такого рода вещи, исходя из той же логики, которая привела к тому, что «левые» партии оказались в стороне или не признавали того, что эти народные пути являются правильными.

Почти никто не говорит о том, что речь идёт о совершенно ином способе ведения политики и ином понимании политической организации. Какую роль должно играть политическое сегодня, учитывая весь наш исторический опыт? Мы считаем, что старая модель «приводного ремня» больше не работает. Работает другая модель, использующая другую логику о которой мы уже говорили — организация как «маленький мотор». Роль организации, безусловно, остаётся важной, и она отличается от роли общественных [массовых] организаций. Но сегодня нам нужно гораздо точнее определить, какова её область действий и какие практики ей соответствуют. Это одна из наших задач.

И нам кажется, что именно анархизм созвучен этим движениям и что он в общих чертах отстаивает именно такую общую стратегию и такие политические действия, которые необходимы как итог этих процессов.

37. Вооруженная борьба FAU

ФК — Имела ли FAU, наряду с другими видами деятельности, особую задачу вооружённой борьбы? Вызвало ли это значительные организационные проблемы? Претерпела ли структура организации важные изменения?

ХКМ — Это важная тема, и её следует рассматривать в связи с внутренней организацией, подготовкой и обучением активистов в рамках исторических условий, которые необходимо было преодолеть. Известно, что эспецифистские организации, как и другие, имеют такие документы, как Декларация принципов и Организационная Хартия.

Политико-социальные направления работы и опыт воплощают эти направления в различных социальных сферах, и вместе с важными ситуативными изменениями это приводит к тому, что Организационная Хартия время от времени изменяется. Декларация принципов организации в один период также не остаётся неизменной после нескольких лет активистской работы. Но, в целом, у меня такое впечатление, исходя из нашего опыта, что она менее нуждается в изменениях. Это также зависит от того, как составлена Декларация принципов. Если в Декларации принципов прописаны вещи, которые зависят от текущей ситуации или от конкретных исторических периодов, то её придётся пересматривать чаще. Общие принципы корректируются, развиваются, обновляются в зависимости от прогресса знаний, но, как правило, в более медленном темпе. Существуют идеологические, а не теоретические элементы, которые держат нас вместе, составляют нашу коллективность, которые включают в себя наше общее воображение, мировосприятие и чувство сплочённости и которые, даже не будучи догмами, дают нам уверенность в избранном пути и поэтому не сильно меняются.

В любом случае, эти инструменты, которые находятся в связи со всем комплексом задач, не были задуманы как средства, но как часть общего представления о динамике активистской деятельности. Это положения, которые являются составными элементами организованного анархизма и имеют ту же ценность, что и другие элементы. Мы знаем, что в нашей либертарной среде существует давний спор о том, является ли организация лишь средством или нет. Рассматривать организацию только как средство, для нас, означает отделять практику от способа её осуществления; позиция, которая влечёт за собой серьёзную проблему.

Но я остановлюсь подробнее на вашем вопросе. Включение специального вооружённого аппарата для регулярных операций требует ряда методов, соответствующих специфике задач, которые необходимо решать и выполнять. Кроме того, и это вопрос фундаментальный, его существование оказывает влияние на всю организацию. Это не просто добавление ещё одного вида деятельности к тем, которые у организации уже есть. Это означает перестройку всей организации, чтобы её остальные виды деятельности были последовательно вписаны в стратегию и, естественно, в общую идеологию, охватывающую этот комплекс социально-политических действий.

В этом конкретном аспекте вооружённых действий FAU не начинала с нуля и не присоединялась к моде на партизанскую борьбу, которая называлась «фокизмом». Она не начинала с нуля, потому что анархизм уже имел целую историю вооружённого прямого действия, очень плодотворную: героическую, возмездия, экспроприаций, жестоких и кровавых столкновений с репрессиями. Если говорить кратко, борьба и революционные попытки анархистов были очень важны в истории, например, Чикагские мученики, Сакко и Ванцетти, Испанская революция, Железная колонна Дуррути, а также здесь, в Рио-де-ла-Плата, Трагическая неделя, борьба и резня в Патагонии, рабочие-мстители, казнившие палачей… Список был бы очень длинным, но я хочу лишь привести несколько примеров.

Эти примеры не были абстрактными, они были частью воображения и чувств значительной части активистов, основавших FAU; жестокие преследования, тюремные заключения, убийства анархистов, казни и «исчезновения». Этот мир не был им неведом. Многие из этих событий были темами регулярных бесед в различных центрах анархистской деятельности, иногда во всех подробностях, но не только на формальном уровне, в пропагандистских материалах или дебатах. Их также рассказывали в братских беседах товарищи, знавшие или участвовавшие в подобных мероприятиях: испанцы, обосновавшиеся в Уругвае, участвовавшие в Испанской революции; экспроприаторы, пережившие пытки и долгие тюремные сроки; рабочие, жестоко преследовавшиеся и подвергавшиеся пыткам в Аргентине и отчасти в самом Уругвае.

Мы осознавали, что борьба отнюдь не легка и что революция не произойдет вмиг. Партизанские течения, возникавшие в то время, имели иное представление о враге, и были даже те, кто думал и даже говорил, что революция уже близко. Марксизм в Латинской Америке имел совершенно иную историю и мировоззрение, почти не имевшее точек соприкосновения с нашим. Марксисты в то время ориентировались на кубинскую революцию, которая была нетипична для линии мирного сосуществования, защищаемой коммунистическими и левыми партиями континента, которые и составляли основную марксистскую силу.

Поэтому автоматический перенос партизанской стратегии, выраженной в «фокизме», никогда не разделялся нами. Мы видели вооружённую борьбу по-другому, в иной исторической перспективе. Мы очень хорошо помнили историю наших стран. Как не было совпадения, так не было и конфликтов с теми, кто посвящал свою жизнь стратегии, отличной от нашей. Мы шли разными путями и часто координировали отдельные технические действия.

Я расскажу об этом чуть подробнее, не просто ради праздного размышления, а потому, что в определённых либертарных кругах нас отождествляли с «фокизмом» или «герильей», как говорили, но это никогда не было так; это ошибочное представление.

Решение о создании вооружённого аппарата не было принято в одночасье; ему предшествовал целый процесс. В нём постепенно адаптировались организационные формы, инфраструктура для чрезвычайных ситуаций, альтернативные места, где будут действовать товарищи из профсоюзной и социальной сфер в публичной среде в период преследований, установление критериев и основных механизмов безопасности как для публичной, так и для той активности, которая уже вела вооружённую работу или более брутальную поддержку профсоюзной среды.

Это начало оформляться в 1962 году. В 1963 году процесс немного приостановился, поскольку, когда встал вопрос о необходимости адаптировать общую структуру организации для функционирования в надвигавшихся тяжёлых временах, которые мы предвидели, возникла группа товарищей, которые не согласились, поскольку у них уже было другое стратегическое предложение, в основном основанное на ненасилии. Они полностью не согласились с нашим решением. Это было одной из причин раскола с некоторыми товарищами из FAU в 1963 году.

Затем FAU продолжила работу по корректировке Организационной Хартии в соответствии с оценкой предстоящей ситуации, которая, как мы ожидали, должна была ухудшиться. Ясно, что это требовало финансов, и для этого проводились экспроприации, в основном банков. Таким образом, наша Организационная Хартия в итоге сохранила важную часть почти нетронутой, но также включила новую часть, которая касалась новых органов, комиссий, секретариатов и функций, чтобы организованно покрыть весь комплекс запланированных мер.

Существовала логика, которая настойчиво говорила нам, что если анализ ситуации предполагает определённые действия, мы не можем после того, как мы это узнали, говорить такие вещи, как: «Хорошо, но мы не можем взяться за многие из этих задач, потому что они меняют наши принципы и влекут за собой риски отклонения». Если бы мы так поступили, мы бы объявили о нежизнеспособности анархизма как социального течения, стремящегося преобразовать систему. Мы бы похоронили анархизм или оставили его как далёкую ссылку на прошлое.

В то время, как и сейчас, мы смотрели на вещи таким образом. У нас есть проект и мы осуществляем его, проект, который, как мы верим, соответствует народным требованиям; в противном случае мы оставляли бы пространство для других, с иными политическими концепциями. И назад дороги нет.

В то время организация уже нуждалась в создании вооружённого аппарата, для различных функций, а также для роста. Чтобы направлять симпатии и борьбу, которые доходили до нас, чтобы продвигать инициативы определённого масштаба, чтобы делать новые организационные шаги, и всё это также немедленно требовало определённой суммы денег. Конечно, это не было приоритетом Народной революционной организации (OPR), особенно если учесть момент её наибольшего развития. Однако это была одна из задач, которые предстояло решать на постоянной основе, и изначально она была приоритетной по указанным причинам.

Репрессии в то время были высоки, поскольку партизанское движение Тупамарос уже действовало, и это требовало соответствующей технической подготовки наших людей, чтобы они могли выполнять свои задачи и выжить в этом процессе. Сотрудничество в проведении определённых вооружённых акций в тех репрессивных условиях уже не работало. Основу вооружённого аппарата составляли рабочие, которые вложили значительные средства в свою подготовку и делали это с большой скромностью и ответственностью, понимая, что некоторые вещи будут осваиваться по ходу процесса.

Однако, я полагаю, ваш вопрос больше касается теоретического аспекта, связанного с организационной формой — в данном случае, Организационной Хартией, — который устанавливал органы, функции, права и обязанности товарищей-активистов.

Мы стремились не оставлять открытых вопросов по важным темам, чтобы они не могли породить бесконечные сомнения. Специальные органы и конгрессы решали любые разногласия в толковании или недостатках Хартии. Мы всегда считали, что коллектив должен заниматься этими вопросами.

Дискуссии, различные точки зрения, смена мнений происходили, в основном, в рамках политического и социального анализа. И это было, и всегда будет, очень конструктивно; выработка культуры серьёзного анализа и обсуждения не является второстепенной задачей политической организации.

Важно упомянуть, даже без должного углубления, что OPR (вооружённое крыло) не обладала стратегической независимостью. То есть она не решала, проводить ли экспроприации, похищения и так далее, это решала политическая организацией через орган, который её представлял и был коллективно признан. Эта модель отличалась от практически всех других партизанских движений в Латинской Америке того времени, за исключением чилийского Движения революционных левых (MIR), которое можно считать партией; но, следует уточнить, марксистско-ленинской партией с соответствующим централизмом.

38. Как работало боевое крыло FAU

ФК — Существенные различия OPR по сравнению с фокизмом понятны. Не могли бы вы рассказать подробнее о том, как была организована и действовала эта вооружённая структура? В рамках нашей либертарной концепции, как рассматривалось функционирование вооружённого аппарата?

ХКМ — Это было большой заботой с самого начала регулярной деятельности OPR. Либертарный опыт в этом смысле был очень мал. Не в отношении самого действия, это ясно, а в отношении вооружённой прямой работы в рамках организационной структуры и в должной связи с общей стратегией, с ответственностью, самодисциплиной и дисциплиной. Процесс, в котором группа товарищей действовала как ещё одна часть организации и брала на себя обязательства по коллективным решениям, в которых они участвовали наравне с другими товарищами.

Есть один товарищ, Кармело, который сидел в тюрьме в другой стране и там, в заключении, в течение многих лет общался с товарищами из других организаций. Он рассказывал нам, что активисты из других организаций находили странным и одновременно интересным то, как мы подошли к вооружённой борьбе.

Кармело — старый товарищ, очень опытный и хорошо подготовленный в теоретико-политическом плане. Уже много лет он хочет написать более развёрнутую работу на эту тему, дополнив то, что я кратко изложил в четвёртом томе «Acción Directa Anarquista: una história de FAU». Значит, эта тема нам по-прежнему важна, и когда-нибудь у нас будет более подробный материал по ней. А пока я обращусь к уже упомянутой книге.

Без сомнения, вооружённая борьба — это задача, которая может привести ко многим отклонениям, а также к тому, что на вещи будут смотреть с иной, чем наша, точки зрения; в некоторых случаях, что ещё хуже, она может порождать поведения, с которыми мы не имеем ничего общего и которые являются полной противоположностью тому, чего мы хотим в нашей борьбе.

Но, как я уже говорил, не существовало анархистского священного камня, из которого мы могли бы извлечь указания и рекомендации. Нам приходилось экспериментировать, руководствуясь фундаментальными аспектами нашей идеологии. Это был вызов, но в то же время и настоящая политическая обязанность.

Часто говорилось: «Надо быть осторожными, чтобы не потерять смысл вещей. Определённые ценности, которые для нас фундаментальны, не должны быть оставлены на пути. Это деятельность, которая может привести к серьезным искажениям и иметь тяжелые последствия».

Даже не нужно говорить, что эти предосторожности основывались на нашей либертарной концепции и известном опыте, как историческом, так и недавнем, который происходил в партизанских движениях, существовавших во многих странах.

Можно сказать, что существовала либертарная концепция того, как должна осуществляться эта вооружённая деятельность, которая делала свои первые шаги. Существовал комплекс идей, который, как мы полагали, мог придать этой работе отличительный характер, основанный на классической концепции и практиках. Нам нужно было проводить эксперименты, основываясь на определённых критериях нашей либертарной матрицы.

Для начала, мы придавали большое значение используемым словам, которые были связаны с необходимыми функциями, из-за этой магической связи между словами и вещами. Вместе со словом приходит и содержание, а также и отклонения. Никаких «шефов» нигде; товарищи с определёнными обязанностями должны были называться «ответственными». Это было решено, установлено и практиковалось.

Таким образом, в деятельности OPR никогда не было начальников или командиров. Были ответственные, и содержание этого давало совершенно иные результаты. Ясно, что вместе с этим были и другие вещи, которые составляли единство в этой попытке создать культуру сопротивления начальству и милитаризму. Наряду с различными повседневными практиками, внутренне связанными идеологией, мы уделяли первостепенное внимание подготовке товарищей; у нас была широкая подготовка.

Я расскажу сначала о некоторых из этих маленьких повседневных практик, которые так помогали в подготовке; ежедневных практиках, которые столь эффективны.

«Самокритика и ценности не должны быть пустыми речами, оторванными от того, что мы делаем каждый день» — Это говорилось, чувствовалось и делалось.

Проблема ценностей переживалась ежедневно. У каждой ячейки OPR была оценочная карточка, где оценивалось поведение активистов. Такая оценка проводилась регулярно — раз в месяц или раз в два месяца. Ячейка оценивала себя сама, и в ходе этого процесса анализировалась работа как ответственного ячейки, так и ответственного лиги (лига — это структура из трёх ячеек).

Оценочная карта содержала такие ценности, как солидарность, братство, скромность и способность к самоотдаче, которые предшествовали оперативной «военной» способности, которая, конечно, также оценивалась должным образом.

Это имело очень положительные результаты. Прежде всего, критика и самокритика не были пустыми словами, не были тем, о чём говорили, но не делали. Таким образом, все были с этим согласны, это было нормальным и совершенно естественным, что ответственного могли подвергнуть сомнению и даже попросить сменить должность.

Таким образом, происходил разрыв с произвольными властными механизмами, которые, видимо или невидимо, в итоге порождают порочные практики. Существовала явная тенденция минимизировать и обесценивать такие вещи. Это был процесс, требовавший значительной работы, поскольку такое не происходит автоматически. По крайней мере, в этой «западной, христианской и капиталистической» культуре вопрос власти и превознесения эго никогда не следует упускать из виду. Безусловно, не одно и то же — усиливать эти механизмы и бороться с ними.

«Товарищ ответственный за лигу должен сильно вырасти. Со скромностью у него проблемы». Такие замечания от рядового члена ячейки были обычным делом и воспринимались положительно. И поскольку это было реальным правом, а не пустой формальностью, коллектив становился сильнее, а ответственному было всё труднее оставаться на своей позиции, если он действовал произвольно.

Это было не похоже на ситуацию, когда начальник вдруг решает стать справедливым и говорит: «Давайте проведём критику и самокритику». Потому что обычно в таких случаях люди, боясь последствий, просто делают вид, что участвуют, а на деле всё остаётся по-старому. Как шутливо говорят в некоторых случаях: «Любая критика, которая говорит, что всё в порядке, приветствуется».

Важно отметить, что ежедневное следование этим ценностям не заставляло нас забывать о том, что эта деятельность имеет свою особую природу и требует особого подхода. Существовали чисто исполнительные инстанции и постоянные задачи, которые должны были выполняться определённым образом. Например, никто не ставил под сомнение, что в момент операции именно ответственный принимает решения по проблемам, которые могут возникнуть и которые, возможно, не были учтены в предварительном планировании, то есть по непредвиденным обстоятельствам. Это не время для собраний.

«Да, деятельность может быть технически военной, но мы должны привыкнуть как можно меньше упоминать это слово. Мы должны использовать такие термины, как революционное политическое действие», — говорил Херардо Гатти на одном из руководящих собраний FAU.

С такими подходами постепенно создавались важные культурные зачатки, которые материализовали ценности, которые мы ставили во главу угла. Создавались привычки, которые позволяли активисту ясно видеть свои права и обязанности. Многие вещи начинали казаться «естественными». Быть авторитарным, произвольным, не иметь скромности, солидарности — это не проходило незамеченным и никогда не терпелось в молчании.

Термин «команданте» использовался только в шутку. Существовала идеология, которая двигала и вдохновляла всё это. Некоторые товарищи были воспитаны на рассказах об эпизодах борьбы, требованиях свободы, будущих обществах, которые будут справедливыми и человечными, основанными на уважении к людям.

Отвергались все механизмы власти, требующие подчинения, которые прославляют власти и героев-картонок. Полностью отвергались инструменты превращения людей в бездумные автоматы на службе сильных мира сего, такие как репрессивные аппараты. Правда в том, что в рамках той культуры быть похожим на военного никому не льстило.

Это была либертарная среда. Оттуда исходила необходимость не производить солдат революции, а революционных товарищей. Существовало сильное сопротивление милитаристским отклонениям и авторитарным практикам. Поэтому было нормально, что вооружённый аппарат был подчинён политическому; что вещи делались в соответствии с общей стратегией организации, её оценками ситуации. Ни само оружие, ни высокомерие, которое часто с ним связано, не могли здесь укорениться. В этой среде не было места культу оружия.

Эффективности, развитию и результативности конкретной вооружённой работы мешали ли такие принципы как: особый подход к дисциплине и самодисциплине, принцип первостепенности коллектива, отсутствие милитаризма, уважение к активисту как к человеческому существу, равное обращение, неприятие авторитаризма? Могу утверждать, что нет.

Даже учитывая краткий период этого опыта, мы можем сделать много выводов.

Ни в коем случае нельзя сказать, что всё работало идеально. У меня нет желания идеализировать этот вопрос. Но, учитывая ошибки и проблемы, с которыми мы сталкивались и которые стремились преодолеть, мы видели, что мы становились только эффективнее, а выполнение задач — надёжнее и качественнее. Мы видели, что самодисциплина и убеждённый товарищ творили чудеса. Даже при больших ограничениях и нехватке ресурсов всё работало. Были самоотдача, готовность, способность каждого решать вопросы; был приемлемый уровень преемственности и роста.

Фоменто (Федеральное собрание), Агилар (орган, отвечающий за вооружённую часть), Лиги (колонны, состоящие из трёх ячеек по пять членов в каждой) и Ячейки (базовый орган из пяти членов) смешивались и создавали иную культуру вооружённого активизма. Она не имела в качестве ориентира то, что возникало в тот исторический момент, что распространялось по континенту [фокизм] и чему сильно подражали; несмотря на великий и достойный уважения героизм, это не имело ничего общего с нашими целями.

«Мы должны сами создавать то, что нам нужно, исходя из наших собственных представлений, но при этом не отрываясь от истории этого места и наших идей. Бездумно подражать другим — плохая идея» — так считало большинство.

Создавалось нечто, что не могло быть осуществлено указами, решениями собраний или хорошим управлением. Развивалась способность к размышлению и реальному участию активистов, так что это создавало любовь и понимание защищаемого дела.

Очевидно, этот опыт, помимо того что был кратким, имел проблемы. Однако он убедил нас в одной вещи: можно развивать либертарную «военную» деятельность, и что заблуждение — считать, что такую работу адекватнее и лучше всего организовывать через авторитаризм и иерархию. «Организация должна иметь ценности, которые предвосхищают то, что мы хотим завтра». Это всегда утверждалось и направляло все наши задачи.

39. Подготовка активистов боевого крыла. «Школка».

В отношении подготовки активистов, развитии их способностей анализировать, есть конкретный опыт, позволяющий глубже понять эту ситуацию: «Школка».

Эта деятельность стала известна под этим уменьшительным названием, возможно, задуманным для того, чтобы лишить её торжественности. Мы стремились согласовать ее с представлением о скромности, так подчёркиваемой в ячеечных оценках. Что такое Школка? Это был опыт, проведённый с молодыми членами OPR, которые брали на себя большие обязанности. Он охватывал деятельность по передаче знаний по различным темам: философия, психология, история, педагогика. Школка стремилась порождать дискуссии и размышления на эти темы. Несколько специализированных товарищей, в основном преподаватели, отвечали за процесс обучения.

Мероприятие проводилось регулярно и непрерывно, давая плодотворные результаты. Нандо и Сильва были двумя его главными вдохновителями.

Чтобы понять, какое значение придавалось задаче обучения, необходимо вернуться к политическому контексту, в котором она проводилась. Это было время, когда репрессии были повсеместны. Постоянное патрулирование на улицах, преследования, вторжения в дома и наблюдение за подозрительными местами. В таких условиях было необходимо собирать членов вооружённого аппарата, которые не принадлежали к одной лиге, специалистов и учителей. В то же время важно было заботиться об общей безопасности и о том, чтобы товарищи не знали друг о друге больше, чем нужно.

Кроме того, дом, где действовала Школка, был незнаком почти для всех. Это требовало дополнительных усилий, так как нужно было доставлять товарищей, убедившись, что они не знают, где находятся. Встречи проводились с активистами в капюшонах, скрывавших их лица. Но все были убеждены, что цель стоит усилий и риска.

Эта инициатива возникла в Фоменто (Федеральное собрание), руководящем органе FAU. Даже не потребовалось много обсуждений, так как по этому вопросу был консенсус. Это был тот тип задач, который предусматривался, поскольку подготовка активистов всегда приветствовалась. За этим стояла целая история. Лишь Сильва — тот, кто потом стал одним из главных энтузиастов этого дела, — поначалу сомневался. Его вопросы были примерно такими: не будет ли эта задача более подходящей для несколько более позднего времени? Будет ли отдача, которая оправдает усилия? Видят ли товарищи из OPR, которые будут участвовать, в этом необходимость?

После устранения сомнений мы решили продолжить деятельность, которую должен был организовать Рохелио. Нандо проводил первую часть, формируя ячейку, которая будет работать с ним, и создавая группу, которая будет разрабатывать тесты, которые затем будут применяться ко всем членам OPR. Затем эти тесты будут обсуждаться на совместном собрании.

Товарищ Нандо был психологом, считавшимся специалистом высочайшего уровня, человеком с прекрасными человеческими качествами и который умел находить общий язык с людьми. Другие товарищи, которые тогда составляли с ним ячейку, также были профессионалами. Эта группа интенсивно и непрерывно работала над разработкой и применением тестов. После завершения этой части были проведены регулярные коллективные собрания, на которых обсуждались различные другие вопросы.

Результаты этого опыта были признаны очень хорошими. Но об этом лучше предоставить слово одному из участников, «ученику», который с энтузиазмом включился в это мероприятие, рабочему, кажется, из текстильной отрасли.

«– Рубен, что ты помнишь о Школке?

— Первое, что помню, был тот процесс психологического тестирования, которому мы подверглись. Я помню, что это происходило в течение нескольких дней в амфитеатре больницы и включало наборы тестов, рисунков, историй, карт. Все тесты, которые тогда применялись, а потом анализировались и обсуждались товарищами, были построены на критическом подходе к психоанализу. И это было важно.

Марксизм, как известно, никогда не обращал внимания на эту перспективу, приравнивая её к фармакологической психиатрии. Для меня этот опыт был очень значимым — он открыл передо мной целый мир книг и идей, о которых я раньше не задумывался. Затем, когда школа заработала, выяснилось, что результаты тестов были впечатляющими, поскольку они совпали, как мы увидели позже, с 90% оценок.

Тесты были только введением. Затем рассматривались теоретические и практические вопросы. На практике давались первые представления о взрывчатых веществах, оружии и тактике. Я также помню, что обсуждались исторические и философские вопросы, и я помню диаграмму с квадратом, который можно было вставлять и вынимать, и целую дискуссию о науке.

Школка также стимулировала активистов читать самостоятельно, по собственной инициативе. Если сравнивать её с школами кадров в Аргентине и других местах, то Школка не имеет с ними ничего общего. Например, [марксистско-ленинская] Революционная рабочая партия (PRT) Аргентины была очень идеологизирована, и в вопросах оружия было много лирики. Монтонеры [левоперонистская партизанская организация 1960-1980-х годов] вкладывали много средств в военную подготовку и мало в идеологическую. Школка охватывала широкий спектр вещей. В любой системе образования всегда есть связь, основа передачи знаний.

Другое, что я помню, это то, что наборы тестов использовались критически. Потому что, если бы это было не так, если бы их интерпретировали стандартно, мы все были бы сочтены неприспособленными психопатами. Специалистам приходилось переоценивать все тесты с этим другим критерием [идеологией и жестоким контекстом], и это было очень тяжелая работа. Все очень старались, чтобы Школка функционировала как надо.

Я бы ещё добавил, что, сравнивая то, что я помню о Школке, с аргентинским марксистским опытом, я смог яснее понять Школку — как в её скромности, так и в её величии; как в её психоаналитических техниках, так и в её человеческих заботах и философских сомнениях.

То, что только классовая борьба движет историей, может утверждать только марксист. Было хорошо наполнить голову сомнениями и уверенностями, исходя из которых мы судим о жизни. Это и есть тот замечательный аспект системы образования Школки».

Заключение

ФК — Ещё один важный вклад нашего течения в анархизм — это отношение к активистскому долгу и преданности делу в рамках анархистской политической организации. Не могли бы вы рассказать, почему эти аспекты так важны для революционного проекта преобразований? И последнее: какой термин вы предпочитаете — либертарный социализм или анархизм? И хотели бы вы что-то добавить в конце?

ХКМ — У нас есть старая поговорка: «Анархизм — это образ жизни». Её повторяли старые товарищи ещё в начале 1900-х годов, которые вели борьбу с 1905, 1910, 1920 годов. Когда создавалась FAU, эта фраза, которую часто произносили эти сдержанные, скромные и самоотверженные товарищи, стала для нас важнейшим идеологико-этическим ориентиром. Нечто столь простое и столь важное. Как это было важно! В ней не было ни грамма высокомерия или элитизма. Мы пытались выразить одной фразой полную самоотдачу делу — чувствовать его каждый день, жить им, быть последовательными, не вступать в сговор с системой через соответствующие или близкие ей поступки, бороться с пустотой красивых, но ничего не значащих фраз.

Старые активисты хотели сказать: есть вещи, за которые стоит отдать жизнь, и среди них — борьба за справедливое, свободное и солидарное общество. Они хотели сказать: невозможно видеть столько несправедливости и жестокости и оставаться равнодушным, думая только о своих личных делах и считая всё остальное неважным.

Но не надо думать, что это означало оторванность от жизни или пренебрежение к другим людям. Нет. Эти активисты были в народе: они организовывали братские праздники, футбольные команды, карнавалы, театры, пикники и жили обычной жизнью в своих кварталах, как и их соседи. Для них было важно постоянно работать над собой, исправлять свои укоренившиеся недостатки и посвящать борьбе и распространению идеала всё возможное время — готовить революцию.

Я считаю, что преданность делу должна быть настоящей, и преданность организации тоже — той, у которой есть социальный проект преобразований, анархистской организации, которая хочет перестроить жизнь так, чтобы коллектив не подавлял личность, а раскрывал её.

Что касается терминов, я считаю «анархизм» и «либертарный социализм» синонимами. Но лично я предпочитаю слово «анархизм». Это чувство, оно связано с эмоциями и памятью.

Вернусь к сегодняшнему дню и закончу наш разговор. Вместо заключительных слов о преданности делу я хочу, чтобы заговорили своими поступками все товарищи из FAU, которые были замучены, убиты, «исчезли», расстреляны — как и многие другие в нашей истории. Они хотели, всем своим «сердцем», того будущего — социализма и свободы — и без колебаний посвятили себя ему целиком. Это они постоянно говорят нам: Вперёд! Вперёд! Потому что это дело стоит всего!