Рим встретил его пьяным шепотом фонтанов. Владимир — человек с лицом, словно вырезанным из вечерних новостей, — сидел у Треви, попивая эспрессо, который стоил как дневная зарплата бариста.

Он устал. Не от камер или микрофонов, а от самого себя — от голоса, который годами лился из него, как вода из ржавого крана. «Истина», «справедливость», «величие» — слова, ставшие монетами, брошенными в темную воду.

Рядом присел старик в бежевом плаще, пахнущий ладаном и пылью библиотек. Его глаза мерцали, как экраны старых телевизоров.

— Ты знаешь, — начал старик без предисловий, — я однажды приговорил пятерых к смерти без суда. Во имя Республики, конечно. Потом писал трактаты о законности. Смешно, да?

Владимир вздрогнул. Голос незнакомца звучал так, будто возникал внутри черепа, минуя уши.

— Цицерон? — выдохнул он, не веря себе.

— Нет, призрак сапога, который всю историю топчет человеческие лица. Но ты можешь звать меня Марком. Мы с тобой одной гильдии, коллега. Ты же продаешь войны под соусом мира? Я когда-то продавал диктатуру под соусом свободы.

Фонтан внезапно замолчал. Вода застыла, превратившись в стеклянные кинжалы.

— Зачем вы здесь? — спросил Владимир, чувствуя, что реальность трещит по швам, как лед под апрельским солнцем.

— Искупление? Шутка! Я здесь, потому что ад — это бесконечное ток-шоу. Ты говоришь, тебя слушают миллионы, но настоящий ты только здесь, в тишине между словами. Как и я тогда, в ту ночь, когда подписал смертный приговор Катилине. Помнишь, как ты оправдывал бомбардировки? Мы оба знаем: правда — это не то, что есть, а то, что нужно.

Старик достал из складок плаща свиток, испещренный буквами, которые двигались, как тараканы при свете фонаря.

— Видишь? Это список. Все, кто как мы, носили маски добродетели. Тут есть и твое имя, между Нероном и одним телепроповедником из Алабамы. Вы все думаете, что изобрели колесо, но это просто тот же круг, перекрашенный в цвета флага.

Внезапно из фонтана вырвался смех — тысячи голосов, слившихся в диссонансный хор. Вода ожила, превратившись в руки, хватающие воздух.

— Это они, — кивнул Цицерон.

— Те, кого мы убили словами. Они всегда здесь. Ты слышишь? Они поют наш гимн: «Мы были правы, мы были правы, мы были…»

Владимир вскочил, опрокидывая стул. Кафе, фонтан, туристы — всё исчезло.

Он стоял посреди пустой площади, где ветер гнал по брусчатке клочья газет с его собственными цитатами. Вдалеке маячила тень в плаще, растворяющаяся в рассвете.

— Подождите! — крикнул он. — Что мне делать? Эхо ответило ему голосом, похожим на скрип пера по пергаменту: — Говори дальше, коллега. Пока слова текут, мы живы. А когда замолчишь… Ну, ты сам знаешь, что будет.

Через неделю Владимир вернулся в студию. Камера замигала красным глазом. Он улыбнулся в объектив, нащупывая в кармане крошечную мраморную табличку с надписью «Caveant consules»

— «Консулы, будьте бдительны». Сувенир из Рима. Или пропуск в следующий круг