Ужин

Винсент не помнил, как назывался отельчик на маленькой пятиугольной площади в Париже, где он провёл несколько последних дней. Знал только, что одна из выходящих на эту площадь улиц называлась улицей Мазарини.

В номер на четвёртом этаже помещались только огромная кровать и тумбочка, а перед окном, выходившим на площадь, был крохотный балкончик, на котором Винсенту очень нравилось курить и пить густое бургундское, наблюдая за шумной парижской жизнью внизу. Нравилось так же, как сидеть в Люксембургском саду с книжкой или гулять по набережной — той самой, из кино. Ему вообще нравилось в Париже — какая неожиданность!

Винсент выходил из лавки, нагруженный вином и хамоном, сводящим с ума своим испанским запахом, когда ковылявший мимо старик указал ему пальцем на девушку, стоящую в нескольких шагах.

— По этому городу хорошо гулять, когда ты молода и прекрасна, а когда ты старый хромой негр с клюкой и без франка в кармане, да-а… Что ты встал? Иди — может, это твоё счастье! Мадемуазель, — закричал он и замахал своей палкой, — тут молодой человек не знает, с кем разделить ужин.

Она обернулась и посмотрела на странную пару.

— Простите его, он не знает, что говорит, — начал было Винсент, но дед его перебил:

— Это ты не знаешь, что говоришь, а уж я-то знаю, поверь мне на слово, давно тут, столько не живут!

Девушка откинула волосы с бледного лица и подошла к ним.

— Хорошо, мы поужинаем, раз вы так уверены, — сказала она старику и повернулась к Винсенту, — если, конечно, молодой человек не против. Можно вот прямо здесь, в этом кафе.

— Конечно, конечно, — забормотал Винсент, — прошу вас, сочту за счастье.

Девушка фыркнула и продела руку ему под локоть.

— Меня зовут Ода.

Через час Винсент сыто откинулся в плетёном кресле и сунул в рот сигару.

— Отлично! А вы почти ничего не ели. Почему?

— Аппетит — дело тонкое, особенно вечером в Париже, — отмахнулась Ода.

Винсент достал спички.

— Не возражаете?

— Что вы, конечно нет, я сама не курю, но мне нравится запах хорошего табака, у вас же хороший табак?

— Надеюсь, да, — хмыкнул Винсент и прикурил. — Так что вы делаете в Париже, Ода, вы так и не рассказали.

— Охочусь за молодыми людьми, разве вы ещё не догадались?

Винсент расхохотался и помахал в воздухе сигарой.

— А тот старик — ваш сводник?

— Джозеф? Да, мы с ним знакомы уже сто лет.

— Перестаньте, Ода, я, конечно, немного пьян, но не настолько. Как ваше полное имя, кстати? Одилия, Одетта?

— Ода, — улыбнулась она, — не будем терять времени, где ваш отель?

Ранним утром, пока ещё не рассвело, Ода вышла из отеля одна. Слегка пританцовывая, она направилась в сторону Латинского квартала — у неё было отличное настроение.

— Старина Джозеф прав! Молода-а и прекрасна, — пропела она. — И, к счастью, молодость несколько затянулась.

Тота

И студенты, и преподаватели называли Антонину Васильевну исключительно Тотой — за её нелепую привычку почти каждую свою фразу заканчивать нравоучительным «то-то!»

Она преподавала литературное мастерство на соответствующей кафедре Литинститута, которой заведовала, и писала длиннющие скучнючие романы, подражая своему кумиру Льву Толстому. Эти романы никто не читал, хотя их и печатали, потому что с точки зрения соцреализма и Главлита они были безупречны. Антонина Васильевна была обласкана партией и правительством и имела практически все возможные награды и регалии.

Для Тоты существовали только два писателя — «зеркало русской революции» и она сама. Других она, по подозрению коллег и студентов, даже и не читала. Подозрение это основывалось на том, что Тота с абсолютно одинаковым выражением лица и одинаковым жестом отмахивалась от предложения обсудить хоть Платонова, хоть Павленко.

— А вы читали «Фальшивый купон» Льва Николаевича? Нет? То-то! Сначала почитайте; потом уже всякую литературную подёнщину будем обсуждать.

Даже если некий несчастный и шёл покорно жевать указанный опус, в запасе у Тоты всегда была длинная полка томов толстовской писанины, а перспектива всё это читать не вдохновляла никого.

При этом Тота была человеком незлобивым и дружелюбным, большой кошатницей, собачницей и любительницей петь хором «Подмосковные вечера», приняв пару стаканчиков креплёного в хорошей компании. Она не участвовала в кафедральных интригах и сварах, не валила студентов на экзаменах и никому не делала гадостей. В общем, Тоту в институте любили — и студенты, и начальство. Просто о литературе с ней заговаривать не стоило.

Всё началось с того, что один наивный первокурсник спросил у Тоты про рассказ «Лев и собачка». Тота вытаращила глаза и переспросила:

— Лев и собачка? У Льва Николаевича? Вы уверены?

— Да, — пролепетал несчастный, — это рассказ Льва Николаевича. — И протянул Тоте книжку.

— То-то, — автоматически буркнула Антонина Васильевна, схватила книгу и погрузилась в чтение.

Какими неисповедимыми путями мирозданию удавалось до тех пор уберечь Тоту от прочтения этой «были», навсегда останется загадкой. Этого просто не могло быть. То ли она не считала серьёзными толстовские педагогические потуги, то ли ангелы хранили её, узнать невозможно.

Закончив читать, Тота уронила книжку на пол, чего с ней никогда не бывало, и разрыдалась.

— Как?.. Как?.. Лев Николаевич… родненький… как? — причитала Тота сквозь слёзы, забыв о первокурснике. — Как вы могли… написать такую… дрянь, да, дрянь!.. Не пожалел… никого… слова доброго не сказал… пустой… ничего… не чувствует… я не могу… поверить… растерзал…

На следующий день Тота в институте не появилась. Несколько студентов во главе с одним из преподавателей направились к ней домой, в Печатников переулок.

Тота лежала на огромной кровати с металлическими шариками на спинках, вокруг неё хлопотала срочно вызванная из Подмосковья Тотина сестра Лена.

— Антонина есть отказывается! — пожаловалась она. — Я уж ей и бульончик, и яичницу её любимую с луком, и стаканчик предлагала — ничего! Лежит и плачет…

Тота так и не смогла оправиться. Она почти перестала есть и редко вставала с кровати. К письменному столу она не подходила, к книжному шкафу тоже. Она угасала долго и беспросветно.

Одним весенним днём Тота каким-то невероятным усилием позвала сестру:

— Ленусь, ты не могла бы пригласить мне нотариуса? Говорят, так можно.

Лена всплеснула руками:

— Тоточка, ну какой тебе нотариус, прости господи, ты ещё не пенсионерка даже, что тебе блазнится, перестань!

— Пенсионерка, Лена, давно пенсионерка, что ты говоришь? Ну пожалуйста, это ж не обязательно значит завтра помирать, ну? Просто хочу кое-чем распорядиться. На всякий случай. Ну пожалуйста!

Ничего не ответив, Лена зашаркала в прихожую, надела пальто и загремела ключами, закрывая дверь.

Хоронили Антонину Васильевну на Ваганьковском, с оркестром и всеми полагающимися почестями.

По её завещанию на могильной плите чёрного гранита было выгравировано только одно слово:

Тота

Швейцарские часы

Внутри старого заброшенного дома было совершенно пусто. Всё более-менее ценное давно растащили, всё, что могло гореть, спалили в чудом сохранившемся камине, а оставшийся хлам терялся в циклопическом объёме под пятиметровыми потолками.

Выбитые окна свободно пропускали ветер и дождь, здесь ночевали горлицы, а дикие коты приносили свою добычу, чтобы в спокойствии и тишине насладиться трапезой.

Рядом с домом стоял небольшой флигель, сохранившийся гораздо лучше — даже окна были целы.

Одним пасмурным ветреным вечером к флигелю подошли двое — женщина и девочка. Они сбросили поклажу и устало опустились на скамью.

— Нам здесь будет спокойно, Мэри, — женщина приобняла девочку за плечи и потёрлась носом о её макушку, — люди боятся этого места.

Мэри подняла на неё глаза.

— А почему?

— Почему? Ну, они боятся того, чего не понимают. Они не видят. И не умеют помочь.

— А ты знаешь, что здесь было?

— Конечно, Мэреле! И я всё тебе расскажу. Со временем. Не беспокойся.

Огромное оранжевое солнце уже почти касалось морского горизонта, когда к дому подошли двое мужчин. Ключи им не понадобились — огромные двери с давно выломанными замками еле держались на сгнивших петлях.

— Лиминальненько, — пробормотал Хэнк и обернулся к спутнику. — Ты представляешь, сколько это займёт времени?

— Месяца три-четыре, если без затей.

Хэнк помолчал, прошёлся по огромному холлу, хрустя мусором и битыми стёклами. Под потолком захлопала крыльями горлица и с гортанным клёкотом вылетела в окно, обсыпав гостей пылью вперемешку с паутиной.

— Выйдем на воздух.

Они спустились с широкого каменного крыльца и направились к хорошо сохранившейся дубовой скамье возле небольшого флигеля под старым платаном. Флигель выглядел жилым.

— Кто здесь может быть? — спросил Хэнк.

— Да нет здесь никого, откуда бы? С чего ты взял?

— Да? Ну, тебе виднее… А хорошо здесь! Ветерок с моря. На сколько миль никого нет. Дорога, конечно, но со временем и это можно решить.

— Хэнк, мы, понятно, не бедняки, но боюсь десять миль дороги даже нам не потянуть. Даже со временем. Проще вертолёт купить. Когда дело пойдёт.

— Рэм, что ты несёшь? Какой вертолёт? Чтобы копы нам на хвост упали?

— Они по-любому упадут, а с вертолётом веселее.

Солнце уже почти совсем скрылось, над морем был виден только самый край, подсвечивающий высокие облака, отчего и дом, и деревья вокруг окрасились в пастельные оранжевые тона.

— Да-а, — протянул Рэм, — ночевать тут сильно неохота, поехали отсюда. Мы увидели всё, что хотели.

— Не всё, — возразил Хэнк. — Мы не видели главного.

— Подвалов? А чего на них смотреть? Планы есть. Или ты там скелет динозавра хочешь обнаружить?

— Динозавра не динозавра, а всякое бывает. Сколько тут никого не было? Лет тридцать?

Солнце наконец скрылось за горизонтом, ветер стих, и на берег спустились густые розоватые сумерки.

— Ну иди, — шепнула мама, — теперь их хорошо видно. Ничего не бойся, они уже почти прозрачные, просто отведи их… ну ты знаешь, — и она легонько подтолкнула Мэри к дверям.

— Всё в порядке, мам, не волнуйся, они у меня не первые.

Скрипнула дверь, отозвалось короткое эхо от фасада дома, и из флигеля вышла девочка лет восьми, в длинном светлом платье и с тёмными волосами, заплетёнными в толстые косы.

— Я Мэри, — улыбнулась девочка, — а вы, наверное, Хэнк и Рэм, мне мама про вас рассказывала. Она говорила, что однажды вы наверняка явитесь. Вы наркодельцы, верно?

Мужчины переглянулись и синхронным движением потянулись к поясам.

— Не надо, — ещё шире улыбнулась Мэри, — ваши пукалки столь же бесполезны, как и вы сами. Впрочем, можете попробовать, если других дел нет. Однако у вас была одна хорошая идея.

— К-какая? — выдавил Рэм.

— Подвалы осмотреть. Вам понравится. Хэнк, покажи-ка часы.

Тот оторопело выставил руку и подтянул рукав пиджака.

— На, смотри.

Мэри подошла чуть ближе.

— Да, всё верно. Ай-Дабл-ю-Си инжинейр автоматик. И царапинка вон на месте. Именно эти часы так и болтаются на запястье того скелета, что вниз головой висит. Совсем не похож на динозавра.

Мэри сделала приглашающий жест рукой:

— Пойдёмте, я помогу.

Дверь

Эдди просто летала. Мимо домов, деревьев, ворот, труб, помоек и птиц. На голове у неё были наушники — она слушала свою музыку. Хорошо, когда видишь то, что видишь, а слышишь то, что хочешь.

Она летала самым простым образом — не как птица или бумажный самолётик, нет. Как стояла, как сидела. Как лежала. Как спала. Как бегала.

Под ней проплывали дворы, люки, крыши, коты, и она придумывала про них истории — самые простые. Для неё. Для себя.

Эдди летала над городом, лесом, тундрой, пустыней, горой, ледником, океаном, надо всем, что бывает и не бывает — над застывшим словом, над вертикальным озером, Бабой Ягой и электоратом, Винтерфеллом, криптовалютой и усеянным костями полем.

Она слушала музыку. Густой жирный рембрандтовский бас Блохи, отбивающие время барабаны Чэда, хохочущую скрипку Стефана, дедушкин фагот, утиный гобой, фоно безумного Глена с его реинкарнацией в обдолбанном Джоне — this is my time, this is my tear, — и Оскара, конечно, толстогубого Оскара, и надутого как шарик Диззи.

Над ней не было ничего. Если, конечно, не считать облаков, неба, звёзд и инопланетян — но смешно же их считать! Правда, была Луна, но она столь кругла и прекрасна, что её «над» было просто присутствием. Когда кто-то вместе.

Среди всего, над чем Эдди летала, что знала, видела и слушала, не было ничего, чего бы она не любила.

Кроме дверей.

А то, чего не любишь, часто притягивает сильнее.

Эдди не любила двери. Не любила их открывать, закрывать, стучать в них, глядеть в глазок, смазывать петли, вставлять и поворачивать ключ, дёргать колокольчик, хлопать ими. Она хотела, чтобы их не было.

Она не придумывала про них историй, не обивала их дерматином или кожей, не вытирала ноги о коврики перед ними, не слушала их и считала, что не слышит их скрипа.

Двери всегда вели не туда.

Больше всего Эдди не любила открытых дверей. Это как летать без полёта, как слушать пустоту, как видеть небо.

Эдди точно знала, что ничего хорошего нельзя закрыть дверями. Что за дверью всегда не то, чего ты хочешь. Что дверь — это не проход, не портал, не путь, не преграда, не запрет, не рамка, не ожидание, не ключ и замок. Это то, куда не надо.

Что может быть соблазнительней того, куда не надо?

В чужое детство, на ничьи поминки, не говоря уже о снах, о звенящей меди и бессмысленном кимвале, зовущем, как пение сирены, в лабиринты эшеровских лестниц.

Соблазн давал Эдди проскакивать двери — в полёте, в звуке в наушниках, в историях, в дёгте повседневных необходимостей и в мёде улыбающейся близкой Луны.

Эдди избегала опасности дверей, погружаясь в убаюкивающую, завораживающую открытость окон. Окон, в которых оживали её истории, звуки, её полёт, её нечувствительность к трению и тяготению. Окон, которые ничего не прятали, даже закрытые, которые не притворялись магриттовой лживой дверью.

Настоящие двери всегда вели не туда.

Эдди увидела эту дверь внизу, когда летела в наушниках, когда обнимала свою Луну, когда деревья как бы от ветра отодвигали ветви, трубы вспоминали Пизанскую башню, боясь нарушить её полёт, а помоечные коты трубили хвостами зазывную песню птицам, не отличая их от Эдди.

Она сняла наушники и остановилась перед дверью. Открыла и вошла.

Луна упрыгнула в небо, истории отошли и встали в двух шагах за спиной. За дверью не было Луны, котов, птиц, люков, крыш, помоек, города, леса, тундры, пустыни, горы, слов, и даже усеянного костями поля. Там не было даже зеркала, чтобы обмануть Эдди. Только ослепительная ясность — день без ночи, реальность без сна. Ясность, не оставляющая пространства для домыслов, вымыслов, теней, не позволяющая зацепиться и расцвести никакой истории.

Она пожала плечами, вернулась обратно и закрыла за собой дверь.

Эдди очень устала, легла на ещё влажную от утренней росы траву, надела наушники и закрыла глаза, когда механический голос сообщил:

— Станция «Звёздная», осторожно, двери закрываются…

— Девушка, уступите место пожилой женщине! Наденут свои наушники и сидят как пни. Мо́лодежь!

Эдди дёрнулась, увидела в окне ухмыляющуюся, бледную на дневном небе Луну, встала, улыбнулась:

— Конечно, пожалуйста, простите, садитесь.

Дома, деревья, ворота, трубы, помойки и птицы, дворы, люки, коты — всё в обычном повторении мелькало за окнами вышедшего на поверхность поезда. Только крыши, города, леса, тундры, пустыни, истории, горы, ледники, океаны, вертикальные озёра, Бабу Ягу, электорат, Винтерфелл, криптовалюту и усеянные костями поля накрыла беспощадная ясность.

Найти Лаптандера

— А вот у нас было. Два геолога, молодые, неопытные, решили дружбу народов сделать. Пригласили ненцев в баню. Ну пришли трое, всё им показали, так, мол, и так, ну и оставили. Проходит час, два — тишина. Пошли смотреть.

А они там чай в баке заварили и пьют сидят. В шубах. Но довольные — спасибо, спасибо — головами кивают, улыбаются.

— Ха! Это что?! А мы как-то летели на вертушке из Салехарда в Лабытнанги, с нами два ненца напросились. Пьянющие в сопли, но ничего, взяли их. По дороге одному ссать приспичило, он к водиле, тот ему говорит — открой, мол, дверь, да ссы. Открыл он дверь — ссыт. А второй шутник оказался, возьми да дай тому поджопник. Ненец так и упорхнул в туман. Беда, — кричим, — человек за бортом! Часа два искали, туманище, не видать ни рожна. Нашли — сидит на кочке, обоссанный весь, но целёхонький, глазами лупает. Тундра его как в перинку приняла — поцарапанный только малость, и ещё пьянее, чем был…

Открылась дверь, вошёл Виктор.

— Хорош тут байки травить, Саня, пойдём, ты мне нужен.

— Аккуратнее там с ними, они же дикие совсем, — Виктор отстрелил пальцами окурок. — Береги себя.

Саша посмотрел на него исподлобья.

— Это ты мне говоришь? Серьёзно?

— Да ладно тебе, это я так, злых духов заговариваю.

— Не поминай всуе. Всё?

— Всё. Давай.

Саня надел шлемофон и побрёл к вертолёту.

— Без Лаптандера не возвращайся! — крикнул Виктор ему вслед.

Саша не обернулся. «Чтоб тебя Нга забрал, начальничка, не дадут людям жить спокойно». Залез в вертушку, завёл, постоял немного, приподнялся на пару метров, задрал куцый хвост своего Ми-2 и рванул в низкое осеннее небо.

Через клочки то ли тумана, то ли облачности — не разберёшь — Саня наконец разглядел внизу стадо и пошёл на посадку. Сел невдалеке от трёх чумов, над которыми вился дымок, заглушил движок, спрыгнул на уже прихваченную заморозком землю, пошёл к стойбищу.

Из ближнего чума вышел человек в лёгкой малице и остановился, поджидая гостя.

— Здравствуй, Нойко, давно не виделись.

— Торова, Саша! Заходи, сейчас Ненэ чаю сделает.

Они вошли в чум и сели на покрытые оленьими шкурами нарты.

Через пару часов Нойко спросил:

— Так чего прилетел-то? Лаптандера ищешь?

— Как ты догадался?

— Не бином Ньютона, чего тебе ещё здесь делать? Зачем он тебе?

— Да там у товарищей московских к нему вопрос какой-то, велели срочно найти.

— Э-э-э, зачем обманываешь? Нехорошо. Он только из Москвы вернулся с сессии, вашему Верховному Совету с товарищами он ещё не скоро понадобится. Ладно, не напрягайся, знаю я, зачем тебе Лаптандер — детей его в школу забрать хочешь.

— Ну, а чего тогда спрашиваешь? — буркнул Саша. — Знаешь, где он, скажи.

— Отчего не сказать? На восток Лаптандер пошёл. Говорят. Только бестолку, не отдаст он детей. Чтобы ваши девки наглые в интернате им сырое мясо двумя пальчиками, как собакам кидали?

— А вот это уже не нашего ума дело…

— Не вашего. Зато нашего. Забудь. Садись в свою тарахтелку, полетай тут малость, горючку пожги, видами полюбуйся, — Нойко нехорошо усмехнулся, — да и лети обратно, скажи не нашёл.

— Не могу, старик, семь шкур спустят, если б абы какие, а то депутатские детки, не прокатит.

— Ну лети, ищи. Найдёшь, с тебя Лаптандер одну спустит, тебе и хватит. Мало чего с вертушкой в тундре случиться может?

— Другого пошлют. Не будет же он вечно по тундре прятаться.

— Будет-будет. Тундра большая. Больше, чем бы вам хотелось. А то хочешь, — Нойко оживился, и на секунду Саша увидел озорного московского студента, — поживи у меня недельку. Ненэ будет не против. А горючка твоя и мне пригодится.

— Спасибо, Нойко, добрый ты человек. Но не могу.

— Хозяин — барин. Ненэ, доченька, проводи гостя.

Через две недели Саша вернулся в контору. Прямиком отправился к начальству. Постучал, зашёл.

— Один, — констатировал Виктор.

— Один. Бесполезно, Палыч, я узнал, он в горы ушёл. А у меня радиус ну ты понимаешь. Самолёт нужен.

— Так бери.

— Виктор Палыч, я же вертолётчик, я этого вашего штурвала сто лет не держал, а там горы. Это ты военный ас с орденами…

Виктор крякнул.

— Ты хоть представляешь, где он?

— Приблизительно.

— А конкретнее?

— Кожим.

— Уя себе… — присвистнул Виктор. — Ну, и что ты предлагаешь?

— Я ничего не предлагаю. Я информирую.

— Информатор, твою мать… Ладно. Понятно.

Виктор помял в пальцах сигарету, встал, подошёл к шкафу, вернулся с коньяком и двумя рюмками, налил.

— Давай.

— Будем.

— Короче, иди готовь борт. Полетишь со мной. Вопросы есть?

— Одни ответы.

— Грубишь?

— Никак нет, товарищ майор.

— А у нас в посёлке грязища летом по колено, в баню ходить смысла нет. Пока оттуда идёшь, можно обратно в баню. Так там мужики мостки деревянные сделали. Не абы что, в две доски, но до дому можно ещё чистым добраться. Так вот ненец если идёт по мосткам навстречу и видит белого человека, то спрыгивает в грязюку и стоит, улыбается. Понимает, чукча нерусский! Тихие они, мухи не обидят.

— Не знаю, не знаю, вот мне тут рассказывал кореш, правда или нет, не разберёшь, но — за что купил… Короче, полетели двое наших за каким-то хреном в Приполярный Урал. Какого ляду им там понадобилось, неведомо. Самолёт у стойбища посадили. То ли с местными чего не поделили, то ли ещё чего — тоже не знает никто. Все свидетели — фьюить — ищи ветра в поле. Может, оленя ихнего жертвенного сожрали, или трахнули кого не надо, но нашли их там прямо в том самолёте. Морды чёрные, перекошенные, докторишки, говорят, так и не смогли ничего толком сказать, чорт его знает. В закрытых гробах хоронили.

Август–сентябрь 2026