Свет

Это случилось в маленьком бельгийском городке Варегем, когда Энн в прекрасном настроении возвращалась домой после весьма удачной дизайнерской вечеринки.

Вампир не устраивал никаких дешёвых фокусов, он просто вышел из-за дерева, взял Энн за горло так, что её практически парализовало, и аккуратно прокусил яремную вену. Подождал, пока она потеряет сознание, вытащил из раны клыки, пустил себе кровь из запястья, приложил к её губам, а затем прикопал новообращённую за тем же деревом.

На третьи сутки она очнулась и выкопалась из ямы. Вампир сидел рядом и ждал. Первым делом Энн нащупала на земле суковатую палку и со всей силы приложила древнюю сущность по уху. Особого впечатления на сущность это, однако, не произвело — та потёрла ушибленное ухо и изрекла:

— Меня зовут Гаспар Люциан Валериан фон Дракенштайн де Мортенвальд. И я — высший вампир. Что, кстати, сулит тебе, детка, немалые преференции.

— В гробу я видала тебя вместе с твоими преференциями, старый козёл… — начала было Энн, но Гаспар перебил её:

— В гробу ты меня, несомненно, ещё увидишь, а вот преференциями я бы на твоём месте не разбрасывался. Остынь, дело сделано, тебе пора подумать о будущем.

— Пошёл к чорту!

— Я-то пойду, но смотри. Если тебя сейчас выпустить на вольный выпас, то ты, будучи воспитанной на сопливом гуманизме, сначала начнёшь охотиться на котов…

— Не начну, — проворчала Энн.

— Ну хорошо, кто там тебе менее симпатичен — голуби, собаки, неважно. Приведёт это всё к тому, что ты очень быстро растеряешь то, что получила от меня, и тебя ждёт незавидная участь простого упыря — будешь ныкаться по кладбищам, жрать крыс, а по праздникам пугать случайных алкашей, подпитывая городские легенды. Как тебе такая перспектива?

Энн молчала. Больше всего ей сейчас хотелось лечь спать и проснуться обратно в свою жизнь, но она была образованной девушкой, книжки читала, и понимала, что это не прокатит. Она поднялась с земли, пнула ногой какую-то поганку и посмотрела на Гаспара, явно что-то для себя решив. Энн всегда считала бессмысленным долго думать.

— Ну и что ты предлагаешь? У тебя, я надеюсь, есть родовой замок с привидениями?

— Вот это другое дело! Умница! Разумеется есть! Сейчас я научу тебя быстро перемещаться, но сначала надо поесть. У тебя есть три возможности…

— Знаю, — перебила Энн, — не вчера родилась. Пошли.

Замок Энн сразу понравился — мрачно, сыро, готично.

— Не волнуйся, детка, смертные видят полуразвалившийся сарай. К нам никто не сунется.

— А похоже, что я волнуюсь? — отозвалась Энн. — Мне в общем-то плевать.

Гаспар поморщился.

— У меня есть для тебя сюрприз, дорогая. Нас ждёт портной, мсье Вейнхарт, он сделает из тебя светскую красавицу.

— Что? Какой-то занюханный портняжка будет делать из меня красавицу? Да ты в своём уме? Максимум, на что он может рассчитывать, — это табуретка перед швейной машинкой. Если не решу скормить его вервольфам.

— Да как ты смеешь?! — завёлся Гаспар, но Энн остановилась, повернулась к нему и приставила указательный палец к его груди.

— Слушай меня сюда, Гаспар фон Мортендракен или как тебя там! Я буду делать то, что хочу я. Если тебе это не нравится, я могу сию секунду отправиться на ближайшую помойку питаться крысами, но ты меня больше не увидишь. Я ясно излагаю?

Гаспар опешил. С таким напором он ещё никогда не сталкивался. Однако хоть и был очень стар, дураком не был. Он отвёл палец Энн от своей груди и взял её под руку.

— У нас богатейшие кладовые, — ухмыльнулся Гаспар, — и все они в твоём распоряжении.

— Отлично! Ты сообразительней, чем я ожидала, и мне это нравится. А денег у нас много?

— Достаточно! — Гаспар задрал нос и посмотрел на Энн с высоты своего двухметрового роста.

Следующие полгода в замке кипела работа. Мсье Вейнхарт оказался весьма недурён в своей профессии и вскоре возглавил швейную мастерскую. В качестве работников Гаспар согнал всю окрестную нежить и нечисть, до которой сумел дотянуться. Ведьмы и колдуны трудились за швейными машинками под руководством мсье Вейнхарта и самой Энн. Гоблины занимались кройкой, крампусы, кобольды и лютены не покладая рук и ног носились по мелким и крупным поручениям.

Наконец Энн позвала Гаспара.

— Объявляй о показе!

Ещё через неделю Гаспар постучался в покои Энн. Он вошёл, поклонился и положил перед ней свежий выпуск The Guardian. Энн откинулась в кресле и развернула газету.

Свет, который отбрасывает тень

Есть просто показы мод, а есть явления, после которых привычное представление о красоте кажется устаревшим. Коллекция Энн Демельмейстер «Свет» именно такова. В ней есть нечто завораживающее, почти потустороннее — словно на подиум вышли существа, не вполне принадлежащие ни этому миру, ни этому времени. В её эстетике угадывается вампирская тема, но не в дешёвой театральности готических клише, не в картонных клыках и бархатных плащах, а в самой природе образов. Это вампиризм как метафора бессмертия, одиночества и красоты, которая не желает подчиняться повседневности. Название коллекции звучит почти как ирония. Какой свет может быть убедительнее того, что позволяет увидеть тьму? И какая тьма может быть прекраснее той, что не стремится напугать, а позволяет смотреть? И если у этой коллекции действительно есть магия, то она в том, что после неё тьма уже не кажется отсутствием света. Она становится его самой соблазнительной формой.

Энн отложила газету, потянулась и взглянула на Гаспара.

— Складно поют. Дорогой мой, будь добр, сядь, не маячь, шея болит.

Вампир откинул фалды фрака и опустился в кресло напротив Энн. Она протянула руку к газете, немного пошуршала ею и задумалась.

Вампир ждал.

— Гаспар, скажи, у тебя ведь есть связи в Голливуде?

Тосты с джемом

Эд с Раулем сидели на веранде загородного дома. В мангале остывали угли, на столе дымилось блюдо с бараниной, ящик бургундского под столом обещал долгий вечер.

— Куда всё это катится?.. — пробормотал Эд.

— Послушай, если четыре тыщи лет назад какой-то египетский поп нёс про мо́лодежь ровно то же самое, что и сегодняшние бабки на лавке, то про какое такое «катится» ты толкуешь? Если бы оно катилось, давно бы уже прикатилось хоть куда-нибудь. А оно не катится, оно волчок, юла — на месте крутится, а они все дружно на рычажок сверху давят. Опять же — на площадях не казнят на потеху публике.

— Ой, Рауль, перестань, чем газовые камеры и хиросимы лучше казней на площадях?

— Ничем, я о том и говорю. Всё на месте крутится, антураж только меняется. Ну и масштаб, конечно. Так и человеков пятьсот лет назад было не семь миллиардов. На такую толпу с заточенной железякой, даже двуручной, не попрёшь, вот отсюда и прогресс.

— С этим прогрессом они и кончатся. Катится-катится. Просто долго.

— Хорошо, пусть будет «катится». Да и что с того? У нас с тобой всё равно досмотреть это кино не выйдет. Сколько нам ещё — пятнадцать, двадцать от силы. И это если говно по стенкам размазывать не начнём. А начнём, так нам уже ни до чего будет, главное, санитаров не огорчать.

Эд поморщился.

— Ну вот что ты мелешь, язык без костей. Где ты только набрался этой ерунды? Ишь, в роль вошёл, артист. Какие тебе санитары? Что-нибудь новое, что ли, придумал бы уже, крутишься на месте как твой волчок.

— Эд, не сердись, ну что, пофантазировать нельзя? Смешно же. А нового я не могу. Да и не хочу. Мне бы старое не забыть. Вона его сколько, ну да что я тебе рассказываю, не хуже меня знаешь.

— Вот это-то и плохо. Мир меняется, а ты всё талдычишь одно и то же.

— Ну опять двадцать пять за рыбу деньги! Не меняется он, твой мир! Декорации меняются, а сценариев как было пять или сколько там они насчитали, и всё. «Спокон веков», «издревле», вот это всё, — и Рауль помахал в воздухе пальцами, изображая кавычки. — В этой мусорной афористике гораздо больше смысла, чем оно кажется. «Всё течёт, и всё из меня» — вот вершина народной мудрости!

В таком духе Рауль с Эдом могли беседовать бесконечно. Что, собственно, они и делали, когда выдавался вот такой, как сегодня, спокойный вечер.

Маргарет, исполняющая в доме роли экономки, кухарки, домоправительницы, ангела-хранителя и транспортной компании, вышла на веранду и устало опустилась в свободное кресло.

— И не надоело вам?

— Нет! — хором ответили старики. А Рауль добавил:

— Тебе налить?

— Налей, конечно! Я вроде бургундского заказывала, привезли?

— Само собой, вон стоит.

Рауль повозил ногой под столом, наклонился, достал бутылку, откупорил и налил Маргарет.

— Будем здоровы! — она подняла бокал, чокнулась им в воздухе и сделала добрый глоток.

— Ну, и о чём сегодня была ваша высокая беседа?

Эд поднял свой бокал, тоже глотнул и пожаловался:

— Да Рауль опять заговаривается. Про каких-то санитаров бредит, дерьмо по стенкам.

Маргарет скривилась:

— Фу! И где он этого набрался?

— Вот и я его о том же спрашивал, а он увиливает, как всегда.

— Так! — возмутился Рауль. — Вообще-то я ещё здесь!

Эд и Маргарет переглянулись и синхронно повернулись к нему.

— И кстати, — продолжил Рауль, — мне это начинает уже немного надоедать.

— Ну это несложно исправить, но давай сначала у Маргарет выясним — меняется мир или это всё дурная карусель, как ты говоришь?

Маргарет махнула рукой.

— Ой, вот только не втягивайте меня в эти ваши разговоры, я спросила, Эд ответил, и довольно.

— Маргарет, ну ты же умная женщина, нам интересно твоё мнение!

— Правильно! Именно поэтому я глупостями и не занимаюсь. Какое вам ещё мнение? Тут один умник говорил: «Нет правды на Земле, но правды нет и выше!» Подставьте вместо «правды» то, что вам нравится, вот вам и будет моё мнение. «Землю» и «выше» тоже можете по желанию поменять на что-нибудь. Там ключевое слово — «нет».

— Во даёт! — расхохотался Рауль. — Учись, старик, феноменологическая редукция отдыхает в сторонке. И ты там с ней рядышком со своим «катится». Нет! И всё тут! Какая стройность и какая ясность! Маргарет, душа моя, я правильно цитирую?

— Не помню, — отмахнулась Маргарет. — У Эда спрашивай.

— Да успокойся ты уже, — Эд примирительно поднял руки. — Что ты там, кстати, говорил про «начинает надоедать»? Давай-ка с этого места поподробнее.

Рауль достал толстую сигару, закурил и выпустил струю синего дыма в темнеющее небо. Глотнул ещё вина и повернулся к Маргарет.

— Марго, дорогая, как насчёт завтра утром?

— Ну если Эд не против, то я всегда за.

— Эд не против, — успокоил Эд.

— Тогда куда? — деловито спросила Маргарет. — И кстати, что вы хотите на завтрак?

— На завтрак? Ну как что? Тосты с джемом, разумеется! Да… Я предлагаю что-нибудь подальше. И так, чтобы цивилизация только-только нарождалась. А то надоел этот шарик хуже горькой редьки со своим искусственным интеллектом. И Маргарет, золотце, будь добра, не надо больше старцев. Порезвиться охота.

— Как скажешь, — Маргарет встала. — Ну вы тут развлекайтесь, я пойду транспорт готовить.

Умное лицо

— О, смотри, — прошептала Грейс, — помнишь, я тебе рассказывала? Вот, опять «умное лицо» делает. Это мы с папой так называем. Думает, значит.

— Вот это и есть то самое «умное лицо»? — таким же шёпотом спросила Лея. — Эта дебильная рожа с выпученными глазами, только что слюню не пускает — умное лицо?

— Сама ты дебильная рожа! Именно! Она так глубоко ушла в себя, что забыла, что надо за собой следить.

— А она не описается?

— Дура! Гляди лучше — видишь, она внутрь смотрит.

— Ой, перестань! Никуда она не смотрит.

Грейс взяла со стола газету и помахала ей перед лицом матери.

— Видишь? Не реагирует. А глаза открыты — значит внутрь смотрит.

— У меня кукла так всегда смотрит. И не реагирует. У неё тоже «умное лицо»?

— Да ну тебя! То кукла, а то живой человек! Разницы не понимаешь?

— Я-то понимаю, а ты глупости болтаешь. Она просто спит с открытыми глазами. Я по телевизору видела, там говорили, так бывает. И ещё лунатики бывают. Они во сне ходят и могут уйти далеко, а потом не знают, как туда попали. И если их не поймать, могут вообще потеряться…

— Причём тут лунатики?..

— Слушай, а если её напугать?..

— Как ты её напугаешь, она газеты не видит?!

— Чё, не знаешь, как пугают?

Лея было вскочила, но Грейс успела поймать её за штаны и треснула газетой по лбу.

— Свою пугай, чучело…

— А мою-то чего пугать? Она «умного лица» не делает, сама кого хочешь напугает…

Сверху спустился Крис со шваброй и мусорным пакетом.

— Девочки, вы поели? Дуйте гулять уже…

— А ваша мама «умное лицо» делает, — Лея выпучила глаза, открыла рот и высунула язык. — Я тоже так умею.

— Ну вот и славно, марш на улицу. Поели — нечего тут высиживать.

— Пап, а как же мама?.. — заныла Грейс.

— А что мама? То ты её не знаешь — додумает и спать пойдёт. Кыш с глаз моих! Цирк себе нашли, давайте, давайте, мне тут прибраться ещё надо.

На улице было жарко и душно. Солнце уже садилось, а с запада приближалось огромное грозовое облако.

— Грейс, ну его, я, наверное, домой поеду, а то сейчас как ливанёт.

— Да, похоже на то, давай, пока не вымокла.

Лея вывела из сарая свой старый велосипед, помахала Грейс и укатила. Та постояла ещё немного на крыльце и пошла в дом.

— Пап! — крикнула она с порога. — Там сейчас дождина пойдёт, Лея домой поехала.

В доме стояла тишина, в холле никого не было. Только большие напольные часы привычно тикали, да напротив у соседей слышны были крики, ругань, что-то падало. Грейс подошла к дверям родительской комнаты.

— Мам!

За дверями послышался голос отца:

— Фанни, покажись ей, она волнуется.

Дверь приоткрылась, и из неё высунулась мамина голова.

— Доченька, всё в порядке, иди спать.

— Ты уже не думаешь?

— Нет, уже нет, всё в порядке.

Грейс подошла к холодильнику, налила себе молока и поднялась наверх. На улице наконец ливануло. Дождь замолотил по крыше, по жестяному отливу, тяжёлые капли начали стекать по оконному стеклу, сделав улицу мутной. Грейс стянула джинсы и топик, скинула кроссовки и упала на кровать. «Ну и отлично — хорошо спаться будет».

Её разбудил удар грома и запах гари. За окном через стену дождя мерно вспыхивал проблесковый маячок полицейской машины. Грейс встала и подошла к окну, но почти ничего не увидела — маячок выхватывал из темноты привычный двор, сарай, папину машину у низкого забора. Над домом соседей светилось тусклое зарево, ничего не освещая. Она накинула халат и спустилась вниз. На улице заурчал двигатель, и машина уехала. Открылась дверь родительской спальни, в холл вышел папа. Грейс обернулась к нему:

— Зачем полиция приезжала?

— Ты чего не спишь? Это к соседям. У них вечно что-то случается.

— Где мама?

— Спит, где ей ещё быть? И ты иди давай, чего ты пришла?

— Я увидела полицию и испугалась… там что-то горит.

— Глупая, чего нам бояться? Уже потушили, вон дождь какой. Иди спать.

Утром в холле зазвонил телефон, и Грейс в чём была, побежала вниз. Звонила мама Леи.

— Привет, Грейс, скажи, во что это такое вы вчера играли?

— Да ни во что такое особенное, а что?

— Она вчера от тебя приехала и всё время повторяла: «умное лицо», «умное лицо». А сегодня вышла на завтрак какая-то тихая, а потом застыла, да так и сидит уже полчаса. Ни на что вообще не реагирует.

— Может быть, она думает?

— Лея? Думает? Да я тебя умоляю, ты что, её не знаешь? Она секунды на месте усидеть не умеет!

— Хотите, чтобы я приехала?

— Не надо… — и мама Леи бросила трубку.

Фанни вышла в холл и увидела дочь с телефонной трубкой в руках.

— С добрым утром, солнышко, с кем ты там говорила?

— Мама, а ты помнишь как ты вчера думала?

— Конечно, а что?

— А что ты думала?

— Грейс, давай не сейчас, ладно? Так с кем ты говорила?

— С мамой Леи. Она тоже думает.

— Кто, мама Леи?

— Да нет же! Лея.

— Ах, Лея… — Фанни присела на табуретку, провела рукой по лицу.

— Мне её мама так сказала.

— Что, так и сказала, что думает?

— Нет, сказала сидит и не реагирует ни на что. Уже полчаса.

— Дай-ка мне трубку.

Грейс протянула трубку Фанни.

— На, я одеваться пошла.

Разговора Грейс не слышала. И не хотела. Краем уха уловила что-то вроде «девочек… двенадцать лет… ничего… скоро…» Уже из своей комнаты она услышала, что мама повесила трубку и ушла к себе. Грейс захотелось попробовать «смотреть внутрь», как мама. Она села на кровать, сосредоточилась и расфокусировала взгляд.

Домик стоял прямо на ветвях огромного дерева. Перед крыльцом из толстых веток выложена небольшая площадка с низенькой оградкой, к ней вела подвесная дорожка из веток потоньше. Большущие грибы самых разных форм и цветов росли и прямо на дереве, и на земле далеко внизу, на берегу явно холодного каменистого ручья, бегущего мимо самых корней. Вокруг летали какие-то подозрительно толстые пчёлы, маленькие разноцветные птички и устрашающего вида жуки. Но никто из них не подлетал близко к Грейс, и она решила, что они все безобидные. Она взялась за деревянные перила подвесной дорожки и пошла к домику. Перила были очень гладкие и тёплые на ощупь. Сама дорожка слегка покачивалась под ногами, но это было совсем не страшно.

В домике горел свет и было слышно, что внутри кто-то разговаривает, но слов Грейс разобрать не могла. Она подошла к дверям и постучала.

— Войдите! — раздался очень знакомый весёлый звонкий голос.

Грейс вошла и увидела маму и Лею, сидевших за столом. У каждой в руке была большая кружка с чем-то горячим и приятно пахнущим.

— Привет, милая! Как хорошо, что ты наконец пришла, мы тебя уже заждались.

Фанни поставила кружку, встала и обняла Грейс. Лея тоже вскочила и повисла у неё на шее.

— Тут так здорово, я и подумать не могла! Только я за маму немного волнуюсь, но твоя мама сказала, что она с ней поговорила. А ещё она обещала рассказать, как она сюда попала.

— Сейчас тебе тоже нальём — это чудесный напиток, тебе понравится, — мама отпустила Грейс, подошла к печке, достала с полки такую же большую кружку, как у них с Леей, наполнила её из сияющего медного чайника и села у окна.

Из окна был виден лес, и было видно, где он кончается. Дальше угадывались поле и горы за ним.

— Да нечего особо рассказывать. Я попала сюда почти случайно. Мне было двенадцать, как вам сейчас. А потом научилась возвращаться, вот и всё. Но в последнее время…

Дерево содрогнулось, на полках зазвенели кружки, кувшины и прочая мелкая утварь. Через некоторое время за лесом начал подниматься столб жирного чёрного дыма.

— Что это? — прошептала Грейс.

— Это соседи. Раньше здесь никого не бывало, но недавно кто-то поселился там, за лесом, — мама протянула руку и погладила её по щеке. — У них теперь часто такое, вечно что-то не так. Вообще, нам пора возвращаться, я обещала Леиной маме, что она скоро очнётся.

— Мам, а папа здесь был?

— Крис? Нет, что ты. Ему это не нужно. Хотя… тут ещё много чего есть, судя по всему… Но здесь — нет.

— Пойдём ещё на ручей посмотрим перед уходом, — попросила Лея.

Они вышли из домика на площадку. В воздухе пахло гарью — донесло дым из-за леса.

— Не нравится мне это всё, с этими соседями. Мама, что будет?

— Не знаю. Не знаю, девочки. Они тащат сюда то, в чём живут.

— И нам сюда будет тоже… опасно?

За лесом снова громыхнуло, на них посыпались мелкие ветки и сухие листья. Домик скрипнул и просел одним краем на полметра, площадка накренилась, и все трое чуть не слетели с неё.

— Дайте руки! — закричала Фанни. Она схватила девочек за запястья и резко дёрнула. Домик ухнул вниз, утаскивая за собой и площадку, и подвесную дорожку.

Грейс сидела на кровати в своей комнате и смотрела в окно. Там медленно догорал соседский дом. Во рту до сих пор стоял привкус пряного напитка, немного болела левая рука, за которую её вчера дёрнула мама.

Когда все уже оказались дома, она позвонила Лее. Та отвечала коротко, односложно, словно не хотела разговаривать. Сказала только, что у неё всё в порядке и что она больше не хочет сидеть с «умным лицом». Грейс рассказала это маме, и та ответила, что даже если Лея и захочет, это всё равно не сработает. Ни у кого. Тогда Грейс сказала, что ей жаль и что ей там очень нравилось, на что мама фыркнула, махнула рукой и добавила ещё что-то про какого-то Боливара, который не выдержал.

— Грейс! — послышалось снизу. — Спускайся, завтрак готов.

Стейнвей

Никто не понял, зачем Лиз приобрела этот небольшой салонный Стейнвей начала прошлого века. Правда, он был чрезвычайно красив — отделанный красным деревом, с гнутыми ножками, резным пюпитром и чуть желтоватой клавиатурой слоновой кости. Среди её друзей и знакомых были музыканты, и когда у Лиз собирались гости, кто-нибудь из них обязательно садился за Стейнвей. Тогда все отмечали, что он не только красив, но и обладает удивительно глубоким, насыщенным звуком, а сами музыканты уверяли, что никогда прежде не видели более мягкой и чуткой клавиатуры и что играть на этом инструменте — чистое удовольствие.

«Такому роялю мог бы позавидовать сам Глен Гульд», — говорили одни гости, а другие добавляли: «Или Оскар Питерсон».

Лиз часто не спалось, и она спускалась в холл, где стоял Стейнвей. Кутаясь в халат, садилась, открывала крышку. Трогала клавиши — белые, чёрные, белые. Представляла огромный зал — рукоплещущую публику, софиты, красные цветы, и почему-то — свечи в тяжёлых серебряных подсвечниках. Изредка она легонько нажимала на клавишу, и холл наполнялся одиноким мягким звуком. Лиз это немного пугало. Она убирала руку с клавиатуры и опускала на колено. Так она сидела, вспоминая свою длинную жизнь, пока небо за окнами не начинало светлеть, а воспоминания не становились всё менее похожими на воспоминания и всё более на сценарий к странному сериалу. Она опускала крышку, вставала, подходила к буфету, наливала себе шерри и уходила наверх.

Иногда, проваливаясь в сон, ей казалось, что рояль внизу сам собой начинает звучать, но не так, как если бы нажимали на его клавиши, а как просто голос, рождённый натянутой струной и отражённый от сухого дерева.

Она ждала Марту.

С Мартой, своей ближайшей подругой ещё с начальной школы, Лиз не виделась много лет. Отец Марты был военным, и когда девочкам было по пятнадцать, увёз семью сначала в Индию, затем ещё куда-то, и уже после его смерти Марта оказалась в Новой Зеландии, где и осталась. К тому времени она была уже довольно известной пианисткой. Они нечасто, но переписывались, а сейчас Марта собиралась перебраться в Нью-Йорк.

Из аэропорта Кеннеди до дома Лиз в Верхнем Ист-Сайде они с Мартой добрались на такси.

Войдя, Марта остановилась и огляделась.

— Как же давно я здесь не была!.. О, а это что? Это что-то новенькое, — она указала на Стейнвей.

— Хочешь попробовать?

— Конечно!

Марта подошла к роялю, открыла крышку и пробежала пальцами по клавишам.

— Вау! — она села на банкетку и обернулась к Лиз. — Где ты взяла это чудо?

— В Стейнвей-холле на Шестой авеню.

— Потрясающе! Ты с кем-то советовалась?

— Нет, — улыбнулась Лиз, — я просто увидела его и поняла, что он твой.

— Мой? Но, Лиз…

— Марта, поверь, я могу себе это позволить! Тебе нравится?

— Нравится? Ты не понимаешь, он мне не «нравится», он… — и Марта замахала руками в воздухе, — он… это… я не знаю даже, как сказать… он… действительно мой! Как тебе это удалось?

Лиз пожала плечами.

— Сама не знаю… как-то.

Марта встала, обняла её.

— Ладно, мне надо ещё снять гостиницу на первое время…

— Не надо. Ты можешь жить у меня. Я одна в этом огромном доме…

— Лиз, я тоже не нищая, я вполне могу позволить себе квартиру в Нью-Йорке, и вообще…

— Марта, зачем? Я отдам тебе целый этаж. Если хочешь, мы даже составим договор аренды, если тебе так проще, и… мы можем неделями не пересекаться.

— Ну что ты говоришь? — Марта села обратно на банкетку и проворчала себе под нос: — Гульд везде таскал за собой любимый стульчик, даже когда в студии засел…

Утром Лиз постучалась в спальню Марты и вошла с подносом: яйца пашот, хрустящий бекон, обжаренные шампиньоны и половинки помидоров, тостовый хлеб с маслом и кофе.

— Боже мой, Лиз! Новозеландский завтрак! Откуда у тебя такие познания?

— Из интернета, откуда ещё?

— Действительно! Вообще я новозеландскими завтраками наелась в Новой Зеландии… ой, что я несу, прости ради бога, какая же я дура!..

— Ерунда! Смотри, я приготовила тебе халатик — помнишь, у тебя был похожий в детстве? С костями и черепами?

Марта выпрыгнула из постели, скинула ночную сорочку, накинула халат. Покрутилась немного перед зеркалом и повернула к Лиз сияющее лицо.

— В точности как в детстве, здорово, спасибо, милая!

— Да брось. А знаешь, у меня есть идея!

— Какая?

— Давай устроим твой камерный концерт, для своих.

Марта захлопала в ладоши.

— Отличная идея! А кого позовём?

— Твоих родителей, ну ещё там нескольких, из моих друзей.

— Лиз, ты великолепна! И когда же?

— Да хоть на следующей неделе, закажем всего из «Ратнерса» в Нижнем Ист-Сайде.

— Я прямо не знаю, как тебя благодарить! Что бы ты хотела услышать на концерте?

— На твой вкус, дорогая, я тебе доверяю.

Гости начали съезжаться к назначенным восьми вечера. Отец был в своей генеральской форме, мужчины во фраках, дамы — в вечерних платьях и бриллиантах.

Марта играла Шопена, Бетховена, и конечно Баха, немного подражая своему кумиру. Глубокий голос Стейнвея из-под её летающих рук наполнял холл, проникая в сердца и души гостей, и самой Лиз, улетая дальше, в высокое нью-йоркское небо через открытые окна двусветного зала.

Смита, старшая медсестра, постучалась и вошла в кабинет Дэниела, руководителя медицинской службы больницы «Грейси-сквер». Она поздоровалась и положила перед ним медицинскую карту.

— Лиз скончалась.

Дэниел взглянул на карту. Встряхнул головой, снял очки.

— Да, Лиз, Лиз… да. Наша Лиз «Стейнвей».

— Да. Последнее время она всё звала какую-то Марту, ты не знаешь, кто это?

— Знаю, Смита, конечно, знаю. Это её подруга детства. Марта погибла вместе с родителями в автокатастрофе, когда ей было пятнадцать. Говорят, она была очень талантлива.

Шломо

Пьер и Жиль ведут полуживого Шломо под руки. С трудом переступая по ступеням, он поднимает голову и решает, ткнув вверх указательным пальцем:

— Это Хайфа!

— Нет, мсье, это Париж. Монмартр, Сакре-Кёр.

— Ага, в Бахайских садах, я так и подумал.

— Простите, мсье, но в Париже нет Бахайских садов.

— Правда?! Какая жалость! Но это не страшно. Там, внизу, на Бен-Гурионе, есть отличный ресторанчик, его держит один араб из христиан. А до этой надвратной… надскальной, тьфу, отвратной постройки мне всё равно не добраться. Ну и чорт с ней! Где этот бен зона́ таксист? О! А что это там торчит из моря? — Он поворачивается на запад, — Первый раз вижу.

Пьер и Жиль переглянулись — о какой ещё банной зоне толкует этот шлемазл и причём тут таксист? Они не стали уточнять.

— Это не «торчит», мсье, это Дефанс. И не из моря. Это дымка над городом.

— Дымка? Хамсин? Шарав? Сейчас ноябрь, друзья, о чём вы?

— Мсье Шломо, сейчас июль.

— Тем хуже…

Шломо поникает головой. Где-то внизу верещит полицейская машина — «вуи-ува, вуи-ува». С неожиданной прытью Шломо вырывается из рук Пьера и Жиля, брякается на мостовую и отползает к ближайшему парапету. Там ложится, накрывает голову руками и наконец затихает.

— Слава богу, — бормочет Пьер, присаживаясь на парапет над мерно сопящим телом, — собака Павлова…

— «Бьен зона» ему явно не повредит, — переосмысливает Жиль, оставляя без внимания реплику друга. — Доставай фотоаппарат.

— Пьер, не начинай! Что за цинизм? В конце концов мы сами взялись устроить ему… экскурсию. Ну недоглядели малость, увлёкся человек, теперь — вот. — И Жиль хлопает по заднице мирно спящего Шломо.

Пьер хихикает:

— Ого… как будет не про слово, а про жест? Ожестовочка по Фрейду?

Жиль сплёвывает.

— Да иди ты к чорту, озабоченный, везде ему мерещится…

Шломо снится Париж. В нём нет ни сирен воздушной тревоги, ни Средиземного моря на горизонте, ни хамсина, ни бесконечной лестницы в небо, по которой его зачем-то бесконечно тащат эти два милых парня из буклета, который он когда-то давно, ещё в прошлой жизни, купил в музее Киасма в Хельсинки, польстившись на цену в полтора евро.

В этом Париже по Латинскому кварталу разгуливает, пританцовывая, прекрасная молодая вампирша Ода, только что поужинавшая провинциальным дурачком-туристом, а из чердачного окна за ней с приглушённой завистью наблюдает её друг и напарник хромой чёрный старый Джозеф, обречённый питаться голубями и крысами. В этом Париже на туманной набережной солдат пытается защитить девушку и погибает от руки какого-то бандита, в этом Париже на баррикадах стоит Свобода с обнажённой левой… нет, правой грудью, но это уже совсем не тот Париж. Такого Парижа Шломо задаром не надо, как, впрочем, и сегодняшнего, это уже просто издевательство. И он вспоминает вид с остеклённой крыши Д’Орсе через забрызганные дождём стёкла, вывалившийся из окна паровоз — всё лучше, чем бессмысленная панорама с железной башни на заклёпках. Ему становится жарко, душно, каменная Триумфальная арка опускается, накрывая Шломо многотонным весом.

Бомбоубежище в тоннеле под Кармелем переполнено. На притащенных матрасах, импровизированных подстилках пьют, едят, кормят детей, шикают на собак, успокаивают котов, ругаются, мирятся, проклинают и благословят. Шломо просыпается и начинает проталкиваться к выходу.

— Я забыл выключить нагреватель, — бормочет он в ответ на возмущённый ропот.

Октябрь 2026