Автор: Робин Тарабай, 11.6.2026

В минувшую субботу я принял участие в арабо-еврейской демонстрации в Хайфе, посвящённой 59-й годовщине оккупации. Акцию организовали левые движения, организации гражданского общества и арабские политические партии. Мы начали с шествия. Участие было впечатляющим, а усиленное присутствие полиции, равно как и горстка правых протестующих с их оскорблениями, не смогли омрачить приподнятый настрой участников.

Через несколько минут после начала шествия на меня набросилась группа полицейских. Они вырвали у меня из рук картонный плакат, который я держал над головой, и сообщили, что я задержан за «нарушение общественного порядка». Меня повели к автозаку, окружив крепкими и решительно настроенными полицейскими, словно я был опасным преступником.

Со своей стороны я не сопротивлялся задержанию и даже ответил горькой улыбкой, потому что прекрасно понимал: речь идёт о спектакле и о незаконном аресте. Это представление мы привыкли видеть почти на каждой демонстрации. Плохой сценарий, написанный заранее. В конце концов, нужно же угодить кому-то наверху. На этот раз жребий пал на меня, и именно я оказался очередной жертвой.

В итоге я всё же проделал весь маршрут шествия — правда, находясь в автозаке. Благодаря не слишком любезному содействию полиции я мог наблюдать через небольшие отверстия в борту машины, как мои друзья гордо идут вперёд, требуют прекращения оккупации и призывают к справедливости и миру. То, как меня переводили из автозака в полицейский автомобиль, напомнило мне перевозку президента Венесуэлы Мадуро. Возможно, я просто не осознаю, насколько я опасен.

Странно было входить в здание полицейского участка. Я знал его очень хорошо. Именно я был инженером, отвечавшим за геодезические работы на этом объекте. Я знал камеры предварительного заключения ещё до того, как у них появились стены. Тогда я был молодым инженером, только начинавшим карьеру. Стоя на перекрытии будущего этажа, я представлял себе эти камеры и надеялся, что никогда не окажусь в одной из них. И вот спустя годы я стоял внутри камеры уже в качестве «нарушителя закона». Я снова улыбнулся той же горькой улыбкой.

Следовательнице с трудом удалось снять мои отпечатки пальцев. Казалось, сами руки отказывались сотрудничать, а сканер никак не мог распознать рисунок кожи и линии пальцев. Сканер словно отвергал меня. Я был чужеродным телом в полицейском участке. В конце концов отпечатки всё же удалось получить, после чего меня отправили фотографироваться анфас и в профиль.

Почему-то государственный флаг Израиля стоял справа от меня, а не за спиной. Мне это показалось странным. Зачем было упускать возможность сфотографировать «врага Израиля» на фоне национального флага? Полицейская халатность. Но не волнуйтесь: позже, уже в изоляторе, меня всё-таки сфотографировали с флагом на заднем плане. Традиция была соблюдена.

Адвокат Ахмад Халифа, которого организаторы и друзья помогли назначить моим защитником, приехал и встретился со мной ещё до допроса. Он развеял мои опасения и подтвердил то, что я и так знал: арест незаконен, а само дело лишено юридических оснований.

«По сути, здесь даже нечего расследовать», — сказала молодая следовательница ещё до начала допроса.

И действительно, допрос оказался коротким.

Следовательница:
— Вы участвовали в незаконном собрании.
Я:
— Демонстрация была законной и согласованной с полицией.

— Почему вы пошли на демонстрацию?
— Потому что это моё право.

— Вы препятствовали сотруднику полиции при исполнении обязанностей.
— Это неправда. Все видеозаписи подтверждают, что я не сопротивлялся задержанию и полностью сотрудничал.

— Вы подняли палестинский флаг.
— Я поднял картонный плакат с изображением палестинского флага.

Я попросил объяснить, какое именно распоряжение запрещает демонстрацию палестинского флага. Ответа у следовательницы не оказалось. Она действует по указаниям сверху — а закон и факты могут подождать. Ведь речь идёт о спектакле. Словно мы были актёрами театра абсурда.

Я подписал протокол допроса и надеялся, что кто-нибудь всё же образумится и освободит меня. К сожалению, я ошибся. Представление должно было продолжаться. На следующий день меня ожидал суд.

Тем временем мы сидели в комнате для допросов: я, следовательница и ещё один полицейский — религиозный еврей. Мы ждали старшего офицера, который должен был подписать документы.

Томительное ожидание стало для меня возможностью поменяться ролями и самому начать расспрашивать своих следователей. Я интересовался их жизнью и происхождением. Жизнь у них оказалась вполне обычной: разговоры о семье, о переезде в новый дом, о сватовстве в религиозной среде и оживлённая беседа о знаках зодиака.

Я почти ничего не знаю об астрологии, кроме того, что сам я Скорпион. Полицейский оживился, потому что его отец тоже Скорпион, и подробно описал мне характер людей этого знака. Оказалось, что мы с его отцом очень похожи. По его мнению, у нас скорее характер администраторов и менеджеров, чем руководителей. Но мы привыкли держать многое внутри и в конце концов жалим. Я был впечатлён.

Я решил проверить религиозного полицейского на знание Торы и предложил ему назвать два принципа, которые Тора велит человеку преследовать. Он несколько секунд подумал и смущённо ответил:

— «Справедливости, справедливости следуй» и «Ищи мира и стремись к нему».

Я повернулся к следовательнице и сказал:

— Именно ради этих ценностей мы и выходим на демонстрации.

В комнате воцарилась тишина.
Настал момент истины. По распоряжению сурового офицера мне надели наручники на руки и кандалы на ноги. Когда я попросил его указать правовое основание, запрещающее демонстрацию палестинского флага, он твёрдо ответил:

— Мы говорим тебе, что это запрещено.

Вы не поверите, насколько трудно ходить со скованными руками и ногами.

Перевозка в печально известный изолятор Джаламе (Кишон) состоялась поздно ночью. Я не знал, который час. Во время быстрой поездки из Хайфы я хотел привести мысли в порядок, но двое заключённых, сидевших рядом со мной на заднем сиденье, спорили между собой и с полицейскими о том, должны ли окна быть открыты или закрыты.

Один хотел открытые окна, другой — закрытые. Насколько я понял, оба нуждались в медицинской помощи. В конце концов был найден компромисс: одно окно открыто, другое закрыто. Полицейский-водитель открывал и закрывал окна до тех пор, пока заключённые не пришли к согласию.

Прохладный ветер бил в лицо, и я уже не помню, что именно думал в те минуты. Меня тревожило прибытие в изолятор. Активисты, которые раньше там содержались, рассказывали о чудовищном опыте, о физическом и психологическом насилии и о крайне плохих санитарных условиях.

Действительно, условия там не подходят для пребывания людей. Заключённые, с которыми я позже разговаривал, подтвердили все эти рассказы. Они описывали закрытые комнаты, куда заводят арестованных и жестоко избивают; распыление перцового газа и слезоточивого газа прямо в камеры; страшную скученность. Двое заключённых могут делить один матрас, а в одной камере могут находиться до четырнадцати человек.

Камера, в которой находился я, кишела блохами, клопами, вшами, тараканами, грязью и нечистотами. В углу комнаты рядом с моей койкой стоял открытый и зловонный мешок с мусором.

Свет должен был гореть всю ночь, иначе клопы начинали настоящую атаку. Мне вспомнился фильм «Полуночный экспресс». Поверьте, сравнение не так уж далеко от истины.

Надзиратель, проводивший личный досмотр, избавил меня от унижения, связанного с необходимостью раздеваться. Он заметил, что я выгляжу «уважаемым человеком», и отпустил меня без унизительного обыска.

«Все люди достойны уважения», — пробормотал я про себя.

«Во всех людях есть добро и благословение», — говорим мы на арабском.

А надзиратель, араб, как и я, должен был это знать.

Стоит отметить, что большинство надзирателей и полицейских, с которыми я столкнулся, были арабами. Девяносто процентов заключённых, которых я видел — а видел я несколько десятков человек, — тоже были арабами.
Мы с адвокатом горько шутили, что не удивимся, если прокуроры и судья тоже окажутся арабами.

Подавление собственными руками, как метко заметил один мой друг.

После бессонной ночи, без нормальной еды и питья, и после долгих часов ожидания в изоляторе и в здании мирового суда Хайфы судья Борис Шерман постановил, что никаких оснований для моего задержания не существует, и распорядился немедленно освободить меня.

Во время короткого заседания представительница полиции заявила судье, что ей неизвестно о существовании разрешения полиции на проведение демонстрации, хотя это разрешение было представлено суду адвокатом Халифой.
Эту фразу приходится читать дважды, чтобы поверить.

Что касается утверждения полиции о том, что я мешал сотрудникам выполнять свои обязанности, судья написал в своём решении:

Я не нашёл оснований полагать, что подозреваемый вёл себя буйно в общественном месте или препятствовал кому-либо из полицейских выполнять свои обязанности.

Прокурор утверждала, что я поднял палестинский флаг. Судья усмехнулся и заметил, что обвиняемый, то есть я, поднял картонный плакат.

Мне важно подчеркнуть: я не являюсь главным действующим лицом всей этой кафкианской истории. Речь вовсе не обо мне лично. Я был бы рад никогда не оказаться в этой ситуации и сохранить свою анонимность.

Я пишу и рассказываю об этом для того, чтобы показать постыдное поведение полиции, движимой политическими соображениями, политическим преследованием и стремлением угодить правым политикам.

И здесь полиция предстаёт во всей своей наготе: как структура, которая издевается над людьми, мстит, преследует законопослушных граждан — палестинцев и евреев — и, да, выглядит нелепо из-за собственной глупости.

Полиция Израиля терпит неудачу в борьбе с преступными организациями, которые сеют террор в деревнях, городах и на улицах. Но когда дело касается преследования законопослушных граждан, выступающих за справедливость и мир, она действует быстро, решительно и не гнушается репрессивными средствами.

В заключение я хотел бы привести два высказывания, прозвучавшие в ходе заседания и вошедшие в протокол и судебное решение.

На вопрос суда о демонстрации палестинского флага представительница полиции ответила:

Мне неизвестна какая-либо политика, запрещающая или ограничивающая демонстрацию флагов, в частности палестинских флагов.

Судья завершил своё решение следующими словами (после того как адвокат Халифа настоял на чётком разъяснении со стороны суда):

Отмечу сверх необходимого, что свобода выражения мнений и свобода демонстраций гарантированы для любых взглядов, особенно для взглядов, которые могут восприниматься как крайние или неприемлемые для большинства общества. Именно такие взгляды нуждаются в особой защите, разумеется, в пределах, допускаемых законом

Моя благодарность Ахмаду Халифе за его профессиональное представительство, Фонду защиты правозащитников, организации «Адала», адвокатам, которые добровольно помогали за кулисами, преданным организаторам, всем, кто звонил и интересовался моим состоянием, всем, кто присылал слова солидарности, всем, кто пришёл в суд, и всем, кто участвовал в шествии.

Благодаря вам справедливость и мир ещё придут.