Что-что, а коты в этом городе были жирные…

Туда я решил заехать, дабы совершить промежуточную остановку между пунктами А и Б. Буквально на одну ночь — не больше, просто перевести дух и продлить свой осенний марафон. Однако по чистой случайности я позвонил не совсем в ту гостиницу, вернее совсем не в ту, и все закрутилось.

Но выяснилось это все уже потом.

Трубку сняли сразу. На том конце тяжело дышала женщина, судя по голосу лет тридцати-шестидесяти, по ее пролетарской хрипотце определить это было невозможно. Средних лет женщина, для которой отдельно взятые буквы, слова из этих букв и складывание их всех вместе в законченные фразы и дальше в несущие смысл сочлененные предложения давалось с явным, непритворным трудом. Она сражалась с русским языком, как какой Мамай сражался с доблестными русичами: долго не могла объяснить условия, спотыкаясь, падая лицом в эти слова и их смыслы и снова поднимаясь, то и дело повторяя ровно противное и бессвязное: "Вам у нас понравится" и тут же "Ну, а что вы хотите за такую цену".

Проживание в этой гостинице стоило сущие копейки — хх рублей. За такую сумму, естественно, не приходилось надеяться ни на апартаменты, ни на какие джакузя, ни на элементарную грамотность администраторов. Да за такую цену, многие даже посылать всех звонящих куда подальше и то не взялись бы. Однако Мамай меня заверила, что приехать переночевать можно, и что в номере даже есть туалет. Последний аргумент был подан с такой искренней убедительностью и "бабушкиной" теплотцой, что у меня не нашлось наглости сказать "нет". Я прекрасно понимал, куда я еду — не в Хилтоны, не даже в местные госгостиницы, но я почти твердо и точно бесповоротно решил: пусть это будет маленькое приключение на сочном контрасте с целью изучения всего — людей и их среды обитания.

По прибытию на места навигатор, этот электронный Сусанин, завел меня совсем не в те пенаты. К тому же было воскресенье, вечерело: город погрузился в ту липкую, провинциальную темноту, когда кажется, что все живое уже ушло спать, причем до следующей весны.

Минут двадцать я, казалось, бесконечно долго искал по навигатору точку приема дорогих гостей и ломился не в те подведомственные двери. Наконец, оставив интеллигентные попытки сориентироваться, я набрал старый номер.

И уже знакомый голос, привычно запутавшийся в буквах и словах, мне ответил:

— Кто это? Это кто? А, да, сейчас я, я сейчас, может, выйду я… вы где?

И действительно, чуть ли не на горизонте местной промзоны, напротив свалки из каких-то ржавых труб, у монолитной стены мрачного, как местные пейзажи здания, как призрак в сумерках, замаячила фигурка женщины. Фигурка махнула рукой, сигнализируя, то ли "Сюда!", то ли больше "Проваливай!" — и тут же скрылась обратно в здание, из которого появилась.

Я был на месте. Однако по прибытию выяснился еще один "жирный" нюанс: жёлтой опавшей листвой под ногами шелестел поздний октябрь и вниз стремящиеся температуры ночью уже затягивали лужи первым льдом, а в гостинице еще не включили отопление.

Гостиница, или честнее сказать полузаброшенная общага для случайных бюджетников была построена в году, наверное, так в 1958-м до нашей эры, а то и раньше и напоминала полуживой полутруп, которому и умереть не дают, все время обкладывая его бесполезными примочками, и жить заставить уже не могут, так как время его уже, увы, вышло.

Меня от руки записали в общую тетрадь — точно такую же, как еще в мои школьные годы. Я достал деньги, но, естественно, ни терминала у них не оказалось, ни даже сдачи. Я тогда пообещал вернуться уже после своего "турне" по городу, разменять купюры и рассчитаться.

Погуляв осторожно, дабы не провались в какую яму, по тускло освещённым "кулуарам" со вздыбившимися от времени и сырости, со скрипучими полами, где возле каждого выключателя на отклеившемся наполовину скотче и на честном слове-скорее честном мате красовалось криво напечатанное "Выключайте свет!" — я выбрал наименее страшную из всех комнат.

Все нумера, номера — если их можно так назвать, были пустыми и причем вселенски одинокими — их галактическая тоска передавалась без особой телепатии, состояли из кровати, тумбочки и ледяных стен в остатках скромных обоев, напоминавших спрессованную макулатуру из моего местами босоногого детства. Мне, в качестве "пардона" пообещали еще обогреватель в подарок и пошли показывать душевые помещения.

Душевая была в пропахшем местными, далеко неблагородными камамберами подвале. Это был ровно тот вариант, который я видел в некоторых глубоко спрятавшихся в местных провинциях общежитиях, где с 1958 года ничего, кроме лампочек и розеток, не менялось. Сама более чем скромная стабильность, во всей более чем скромной красе увядания. Деревянные, со стертыми в нежную для пальцев ног гладь поддоны под озябшие ноги в грибке, заржавевшие душевые лейки выпуска какого-нибудь Кременчугского завода, жуткий подвальный холод и низкие, в наспех замазанной плесени потолки. Без сомнения, местные интерьеры идеально подошли бы Альфреду Хичкоку и Тиму Бертону для их триумфальной коллаборации.

На скорую ногу я пробежался по городу. Стемнело рано: уже в 19 нуль-нуль на город опустились мерзкие позднеосенние потемки, окутав его в почти экзистенциальный саван. Смотреть местные достопримечательности особо не получалось. В местном магазине за углом я прикупил себе кусочек какого-то подозрительного сала, банку кильки, хлеба, воды и, как монах в увольнении, быстро заторопился обратно.

Вместо положенных хх руб я выложил на бочку ххх рублей — я решил отблагодарить бабушку-администраторшу за ее простую, бесхитростную теплоту и бесполезный обогреватель. Бабушка-администраторша, она же Мамай, долго не хотела брать скромное лишнее, и буквально гналась за мной по вздыбившимся кулуарам с этим "лишним" в пятерне, покачивая, балансируя, как старая бригантина с пробоинами в боку по бурным волнам-полам, а потом внезапно гнаться перестала, сунула "лишнее" себе в карман ворсистой кофты и заметно подобрела ещё больше.

Она на всех парусах вплыла-втаранилась ко мне в комнату, поинтересовалась, чисто ради приличия поинтересовалась, как греет бесполезный обогреватель — я заверил ее, что с обогревателем эту ночь я непременно переживу, достала из своего "трюма" нечто и, глядя на меня с какой-то детской хитрецой, спросила:

— Знаете, как это называется? Это Kellner-Tasche!

Я подхватил:

— Узнаю! Кошелек официанта по-немецки.

Она вылупилась на меня:

— А вы откуда знаете?

Я словно между прочим заговорил с ней по-немецки: шпрехен зи и дас ист фантастиш. Но она, проигнорировав, словно ничего и не слышала — у меня закралось смутное подозрение, что бабушка-Мамай не только буквы не выговаривала, но ещё их и не все слышала — перешла обратно на комфортный ей лишенный логики русский, словно ничего не заметив, и принялась рассказывать дальше о том, как в молодости она работала в Германии, как там было всё прекрасно и замечательно, и небо голубее, и немцы белее.

Мы, право быть, очень, очень мило пообщались. Это был тот самый случай простой и бесхитростной души, законсервированной в том самом времени, когда она была молодой. А я про себя думал: увы, осталось только вспоминать. Сидя в таких холодных интерьерах, где чуть ли не привидения обитали в подвалах, а по чердакам гуляла поздняя осень, только и оставалось что вспоминать о своей молодости.

В здании отопления не было и стены были в грибке, но зато в углу у администратора стоял большой телевизор, по которому шел какой-то очередной народный сериал. И бабушка-Мамай была словно загипнотизирована, замагнитизирована этим сериалом, ее взгляд непроизвольно, то и дело, словно жил он своей отдельной жизнью, отделялся от нее самой и упирался в этот проклятый телевизор, за что, я так понимаю, могла она простить все — и отсутствие отопления, и плесень с привидениями в подвалах.

В эту ночь уснуть мне так и не удалось. От стены и от батареи несло просто могильным холодом, а сверху исступлённо скрипели полы — кто-то ходил, бродил по ним, наверное, до самого утра, наверное также в ужасе от места и себя в нем.

На следующее утро я кое-как встал, кое-как умылся ледяной водой, кое-как собрался. Сквозь чих и предательское свербение в носу я понял, что эта холодная спартанская ночь не прошла для меня без следа. Я вышел в кулуары и увидел бабушку-уборщицу, которая мыла деревянные полы деревянной шваброй, той самой деревянной шваброй из прошлогр века, с той самой серой тряпкой из мешковины, которые я помнил еще из пятого-шестого класса своей средней школы.

Мы мило обменялись любезностями. Бабушка поинтересовалась, как я спал, и я честно ответил, что спал плохо, потому что было очень холодно, ну и так далее. По морщинистому, как весенняя картошка лицу бабушки-поломойки разлилось неподдельное и искреннее разочарование, как у ребенка, у которого отобрали любимую куклу…

… Я давно подметил, что люди, когда задают какой-то вопрос или интересуются чем-то у кого-то на самом деле вообще не хотят слышать твоего ответа, как у тебя там дела и все такое. Они делают это из чувства коннекта, просто чтобы что-то сказать, быть элементарно вежливыми и сгладить естественную природную холодность и антипатию. На самом деле, никому не нужна твоя правда, твой ответ — как там твои дела.

В этой связи я вспоминил один забавный эпизод из своей неловкой молодости. Как-то раз мы вместе с одним моим тестем ночевали в одном другом городе у его родственников. Нас положили в одной комнате, и тесть ночью храпел настолько грандиозно, что мне за все время не удалось сплющить глаз ни на секунду. На утро, сидя уже за чаем, хозяин квартиры естественно поинтересовался, как это принято: «Как вам спалось?» и все такое.

Я, будучи еще совершенно не проснувшимся и ночным бдением замученным, на автомате честно ответил, что практически не спал этой ночью. «А что случилось? Почему?» — искренне удивился и заволновался хозяин. И я так же бесхитростно, без задней мысли, и передней тоже, выдал: «Да Михаил Иванович так громко храпел, что, к сожалению, уснуть мне не удалось».

Помню, как в воздухе повисла тяжелая, жирная, хоть ты её ножом режь пауза. Родственники опешили, тесть покраснел. Я же понял, что совершил социальное преступление.

После чего у меня разговор уже состоялся с тестем, который мне с искренней обидой выговаривал: зачем я его «заложил»? Я искренне не понимал, что такого — ведь я сказал правду как есть. И потом про себя думал: то есть страдать от кем-то созданного неудобства у нас допускается, но сказать вслух об этом неудобстве без претензий, как есть, нельзя. Это нарушает природное равновесие и является дурной манерой. Правила хорошего тона требуют, чтобы ты всегда улыбался и, увы, врал несмотря ни на что.

Вот и сейчас мой честный ответ на вопрос явно не вписывался в социальный этикет этих бесхитростных людей. В этот момент появилась администратор, уже другая, более молодая женщина в вывернутой шерстью наружу кацавейке. Администратор тут же принялась виновато оправдываться за то, что у них в конце октября до сих пор нет отопления. На что я ответил:

— Не беспокойтесь, я прекрасно всё понимаю. И делюсь я с вами честно своими ощущениями и переживаниями вовсе не в качестве претензии, а в качестве честного ответа вам, и с уважением, не больше и не меньше. Желаю вам, чтобы отопление у вас поскорее включили. И, вообще, счастья вам в жизни личной, большого человечного счастья, и женского счастья тоже. — и я улыбнулся как можно искреннее и честнее, в надежде, что мне поверят.

Пять минут спустя я шёл по уже глубоко осенним улицам провинциального городка, по всем углам которого сидели, ощетинившись на холод, те самые жирные коты, презрительно щурясь на промокший мир вокруг. Впереди меня шёл какой-то прохожий, от которого в сыром воздухе позднего октября тянулся густой, луковый шлейф местных беляшей из "Кулинарии". А по газону у поликлиники лениво туда-сюда ползал старый косильщик травы со своей тарахтяще-коптящей газонокосилкой, и даже лёгкий дождь ему был не помехой.