«Свобода вместе с опытом — единственный способ открыть истину; свободы не может быть там, где нет свободы ошибаться».

— Эррико Малатеста

Этот текст можно считать продолжением моих памфлетов «Против политики ненависти и презрения в левом движении» и «Когда анархисты станут людьми?». Возможно, однажды, на каком-нибудь очередном мероприятии, какой-нибудь левый максималист — или максималистка — воспользуется им, чтобы сорвать моё выступление, обвинив меня во всевозможных смертных грехах.

Но у этого текста может быть и другое значение. Возможно, это мой собственный акт самоотмены в левом движении. Мои идеи — как и я сам — выдержали тюрьму, пытки и тяжёлую семейную драму, но не смогли справиться с эмиграцией.

Пусть этот текст станет не просто очередной критикой. Пусть он будет криком человека, который просто устал.

1. Введение

Я устал от конфликтов. От бесконечных споров. От саморазрушения. От токсичности. В конечном счёте — устал и от людей.

У этого много причин. И, как бы нарциссично это ни звучало, главная причина — я сам и мой жизненный опыт. Я не только один из самых молодых левых в эмиграции — моих ровесников, уехавших после 2022 года, почти нет. Я, вероятно, ещё и один из немногих, кто бежал не только от репрессий, но и от самой российской действительности: от деревенской нищеты, тяжёлого физического труда с детства и постоянного ощущения безысходности.

Именно поэтому эта статья называется «Детская болезнь». Это не отсылка к известной работе Ленина. Скорее, это попытка описать собственное внутреннее состояние. Болезнь, которая тянется из детства, из прожитого опыта, из травм и разочарований, накопленных за годы жизни. Я родом из бедной украинской семьи. Мой дед по отцовской линии — уроженец Львова — покончил с собой вскоре после рождения моего отца, оставив мою бабушку один на один с необходимостью выживать. Моя мать с детства говорила по-украински, пока советская школа в РСФСР не начала исправлять её язык на «правильный». Через нечто похожее прошёл и я уже в России. До сих пор помню насмешки учителей над моими привычными «це» и «шо». Моя национальная идентичность всегда оставалась для меня сложным вопросом. И до сих пор я не могу однозначно ответить, кто я — русский или украинец. Наверное, потому что везде чувствовал и продолжаю чувствовать себя чужим. Многие члены моей семьи подвергались репрессиям со стороны советской власти.

С четырнадцати лет я уже работал. Меня не отправляли учиться в Москву и тем более в Европу, как многих из тех, кто сегодня занимается политикой в эмиграции. Денег не хватало почти ни на что. До пятнадцати лет я жил практически без интернета. Именно тогда началось моё настоящее самообразование. Я читал постоянно, потому что нигде не мог найти своё место. Но, как и любой ребёнок, я хотел быть похожим на других. Хотел иметь возможность подключиться к Wi-Fi, поехать на море, увидеть мир за пределами своего посёлка. Этот мир мне заменили книги. А ещё — различные зависимости, мелкое хулиганство и другие попытки заполнить пустоту, которую я тогда не умел ни понять, ни назвать.

Мой юношеский радикализм в России окончательно заполнил эту пустоту. В него я вложил всю свою злость, обиду и ненависть. Мне казалось, что именно они способны изменить мир. Тогда я ещё не понимал, что ненависть, какой бы справедливой она ни казалась, не может быть двигателем прогресса и человеческого сострадания. Она ведёт лишь к разрушению — прежде всего разрушению самого себя.

Но Европа показала мне другой мир. Несовершенный, противоречивый, местами грубый и несправедливый. Однако это был живой организм — общество, в котором люди продолжают спорить, договариваться, создавать и менять окружающую действительность. Общество, которое не ставит своей целью подавление личности и превращение людей в безликую серую массу, как это происходит в России.

Мой опыт не доказывает мою правоту. Но именно он заставил меня обратить внимание на следующие вещи.

Именно здесь я впервые начал понимать, что политика может строиться не только на гневе. Что стремление к свободе, справедливости и человеческому достоинству не обязательно должно рождаться из ненависти. Более того, ненависть очень часто становится главным препятствием на этом пути.

Я часто сталкивался с людьми, для которых цена политических ошибок была исключительно теоретической. Когда молодой студент из Москвы, называющий себя марксистом, выросший в обеспеченной семье и подрабатывающий в IT, рассуждает передо мной о необходимости социальной революции и классовой борьбы, у меня возникает лишь один вопрос: готов ли он сам стать объектом той борьбы, к которой призывает?

Нужно ли направить классовый гнев моих земляков — людей, которые зачастую не видели жизни дальше собственного двора, выросли в бедности и были лишены многих возможностей, — против него самого? И если нет, то почему?

В этом и заключается основная мысль этой статьи. Именно ради неё мне пришлось начать с такого долгого и личного предисловия. Я рассказывал о своей жизни не для того, чтобы вызвать сочувствие или доказать собственную правоту через пережитые страдания. Я рассказывал её потому, что политические убеждения не возникают в пустоте. За ними всегда стоят конкретный опыт, травмы, надежды, разочарования и тот мир, в котором человеку довелось вырасти.

Именно поэтому я всё меньше верю в политику, построенную на абстрактной ненависти к очередной категории людей. Слишком часто за громкими словами о борьбе скрывается непонимание тех, от имени кого эта борьба якобы ведётся.

Есть ещё одна причина, по которой мне всё труднее воспринимать радикальную риторику всерьёз. За годы политической деятельности я слишком часто видел людей, для которых революция была прежде всего эстетикой, интеллектуальной игрой или способом самоутверждения. Они с лёгкостью рассуждали о необходимости жертв, репрессий, социальных потрясений и исторического насилия, потому что сами почти ничем не рисковали. Я не говорю, что человек обязан пройти через тюрьму или преследования, чтобы иметь право на политические взгляды. Но существует принципиальная разница между человеком, который знает цену государственному насилию на собственном опыте, и человеком, который знает о нём только из книг, лекций и дискуссий в интернете. Для первого репрессии — это не абстрактное понятие. Это страх, боль, потерянные годы, разрушенные связи и последствия, которые остаются с тобой навсегда. Для второго это зачастую лишь элемент политической теории. Возможно, именно поэтому я всё меньше доверяю тем, кто громче всех призывает к радикальным переменам. Слишком часто оказывается, что рисковать должны другие. Рабочие, бедные, мигранты, политические активисты, люди из провинции. Кто угодно, кроме самих проповедников радикализма. Когда цена ошибки ложится не на тебя, а на чужие жизни, очень легко быть бескомпромиссным. Мой опыт бывшего политзаключённого не делает меня умнее других и не гарантирует моей правоты. Но он заставляет меня относиться к призывам к борьбе гораздо осторожнее. Потому что я слишком хорошо знаю, что за красивыми лозунгами часто следуют вполне реальные тюрьмы, сломанные судьбы и человеческие трагедии.

Есть и другая причина, по которой я больше не могу смотреть на радикализм так, как смотрел раньше.

2. Роль личной ответственности в профессиональной и повседневной жизни

Когда-то я ездил по России, пытался создавать аффинити-группы, искал единомышленников, распространял идеи, которые тогда казались мне единственно правильными. В Сибири это вылилось в своеобразное сочетание анархизма и областничества. Среди людей, которые меня слушали, был и Дмитрий Сюткин. Сегодня ему восемнадцать лет, и он находится в тюрьме. Я не утверждаю, что несу ответственность за его выбор. Каждый человек принимает решения самостоятельно. Но я не могу делать вид, будто слова и идеи не имеют последствий. Люди влияют друг на друга. Иногда сильнее, чем им самим кажется. После начала войны я много говорил о необходимости сопротивления. Я призывал к борьбе и собственным примером пытался доказать, что тюрьма не должна пугать. Но правда заключается в том, что я боялся. Очень боялся. Когда-то я готовился к одной акции в Волгодонске, но так и не смог её осуществить. Меня остановил собственный страх. И сегодня я считаю это не слабостью, а напоминанием о том, что страх — естественное человеческое чувство. Тогда же мне казалось, что я обязан его победить любой ценой. Поэтому уже в заключении я постоянно протестовал, спорил с администрацией, шёл на конфликты. Отчасти это была борьба с системой. Но отчасти — борьба с самим собой. Мне хотелось доказать, что я способен преодолеть страх, стать сильнее, соответствовать тому образу бесстрашного революционера, который сам же когда-то создал. Однако вместе с избавлением от страха пришло и другое чувство — ответственность. Ответственность за людей, которые слушают тебя. Ответственность за последствия собственных слов. Ответственность за судьбы тех, кого ты призываешь к действиям, цену которых далеко не всегда готов заплатить сам. В юности мне казалось, что главный вопрос политики — как победить. Сегодня мне всё чаще кажется, что главный вопрос — кто будет расплачиваться за эту победу, если она вообще наступит.

Со временем я начал замечать и другую проблему. Дело было уже не в государстве, не в репрессиях и даже не в идеологии. Дело было в людях и в той психологической среде, которую мы сами вокруг себя создавали. Сегодня мне кажется, что многие радикальные сообщества становятся заложниками коллективной травмы. В них собираются люди, пережившие насилие, унижение, бедность, дискриминацию, одиночество или политическое преследование. Это не делает их плохими людьми. Наоборот, зачастую именно такие люди острее других чувствуют несправедливость. Но непережитая боль имеет одно неприятное свойство: она легко превращается в агрессию. Тогда движение постепенно начинает жить не надеждой на лучшее будущее, а поиском новых виноватых. Энергия уходит не на созидание, а на внутренние конфликты, разоблачения, моральные суды и бесконечную борьбу за идеологическую чистоту. Каждый становится одновременно обвинителем и обвиняемым. Ошибка перестаёт быть поводом для разговора и становится поводом для изгнания.

Я узнаю эти механизмы, потому что сам годами действовал именно так. Человек, который долго чувствовал себя бессильным, испытывает облегчение, когда получает возможность судить других. Человек, который сам пережил унижение, может начать унижать от имени справедливости. А человек, который всю жизнь боялся оказаться чужим, нередко первым требует исключить из сообщества очередного «неправильного» человека. Наверное, именно поэтому меня всё больше пугает политика, основанная на презрении. Неважно, против кого это презрение направлено — против богатых, бедных, либералов, консерваторов, государства или собственных товарищей. Презрение обладает удивительным свойством: рано или поздно оно начинает пожирать даже тех, кто считает себя его носителем. В какой-то момент я понял, что устал не от идей левого движения. Я устал от атмосферы постоянного морального чрезвычайного положения, в которой каждый обязан доказывать свою чистоту, правильность и преданность. Такая среда не лечит человеческие травмы. Она лишь создаёт новые.

3. Влияние выгорания и атмосферы вражды на человека и коллектив

Со временем я начал понимать, что проблема не только во мне и не только в моём поколении. Многие годы я считал токсичность случайным недостатком отдельных людей. Но чем больше я наблюдал за левыми движениями в разных странах, тем чаще замечал одни и те же закономерности. Исследователи активизма регулярно пишут о выгорании, внутригрупповых конфликтах, моральном давлении и культуре постоянного взаимного контроля. Люди приходят в движение бороться за свободу и справедливость, а затем оказываются втянутыми в бесконечные проверки на идеологическую правильность, личные конфликты и борьбу за моральное превосходство.

В исследованиях антирасистских движений в США отдельно описываются случаи, когда активисты выгорали именно из-за внутридвиженческих конфликтов, борьбы за моральный статус и постоянных обвинений друг друга. В более свежих исследованиях климатических и мигрантских движений в Европе также отмечаются эмоциональное истощение, хронический стресс и конфликты внутри активистских групп как системные проблемы.

Даже многие симпатизирующие левым авторы регулярно пишут о феномене бесконечных расколов, чисток и фракционной борьбы внутри левых организаций. Недавний пример — обсуждение очередного раскола британской левой партии, где автор прямо связывает это с устойчивой культурой внутренних конфликтов.

Психологически это объяснимо. Многие активисты приходят в политику с собственными травмами, чувством несправедливости и опытом отчуждения. Но вместо того чтобы учиться работать с этими переживаниями, движение часто превращает их в политическую добродетель. Обида начинает восприниматься как доказательство правоты, гнев — как признак принципиальности, а способность уничтожить оппонента морально — как проявление политической сознательности. В результате формируется среда, в которой человеку проще осудить товарища, чем попытаться его понять.

Особенно болезненно я воспринимаю это потому, что видел другую сторону политической борьбы. Я видел тюрьму, видел страх, видел, как реальные люди платят за идеи реальными годами своей жизни. Поэтому меня всё меньше впечатляют люди, готовые бесконечно говорить о революции, чистоте принципов и непримиримости, пока главной угрозой для них остаётся спор в социальных сетях или потеря репутации в собственном кругу. Чем больше я сталкивался с подобным, тем чаще задавался вопросом: действительно ли эти люди хотят изменить мир, или они просто нашли способ придать своим внутренним конфликтам политическую форму?

Психология давно описала механизм, который называется проекцией. Человек сталкивается с качествами в себе самом, которые ему трудно принять: страхом, завистью, агрессией, чувством собственной незначительности. Вместо признания этих чувств он начинает видеть их исключительно в других людях. Тогда борьба с внешним врагом становится способом избежать встречи с самим собой.

Поэтому в радикальных сообществах нередко можно встретить парадоксальную ситуацию. Люди, выступающие против авторитаризма, начинают вести себя авторитарно. Люди, осуждающие травлю, сами участвуют в коллективной травле. Люди, говорящие о гуманизме, с удивительной лёгкостью отказывают в человеческом достоинстве тем, кого считают врагами. Это не обязательно лицемерие. Часто это обычная человеческая психика, которая плохо переносит противоречия.

Есть и ещё один механизм — групповая идентичность. Людям необходимо чувствовать принадлежность к чему-то большему, чем они сами. Особенно это касается тех, кто пережил одиночество, отчуждение или непризнание. Политическое сообщество даёт ощущение семьи, признания и смысла. Но вместе с этим появляется соблазн защищать группу любой ценой.

Пожалуй, именно поэтому самые ожесточённые конфликты часто происходят между людьми, которые формально стоят очень близко друг к другу. Нарциссизм малых различий, о котором писал Фрейд, проявляется постоянно. Анархисты спорят с анархистами яростнее, чем с консерваторами. Марксисты раскалываются на десятки фракций. Активисты тратят больше сил на выяснение отношений между собой, чем на борьбу с теми проблемами, против которых они изначально выступали. Чем меньше реальные различия, тем сильнее возникает потребность доказать собственную исключительность.

Когда я оглядываюсь на собственный путь, мне кажется, что мой радикализм тоже был попыткой решить внутренние проблемы политическими средствами. Мне хотелось победить не только государство. Мне хотелось победить собственный страх, собственное чувство унижения, собственное бессилие. Но политика плохо подходит для решения таких задач. Государство можно изменить. Законы можно отменить. Режимы могут рухнуть. Однако никакая революция не способна избавить человека от его внутренних демонов.

Возможно, взросление начинается именно в тот момент, когда человек перестаёт искать источник всех своих страданий во внешнем мире и начинает замечать, какую роль в его жизни играют собственные раны. Это не делает социальную несправедливость менее реальной. Но позволяет перестать превращать личную боль в универсальную политическую программу.

4. Личный опыт и основные выводы

Для меня одним из переломных моментов стала история с Айхалом Аммосовым. Когда произошёл конфликт, в результате которого его бывшая партнёрка получила многочисленные травмы, я оказался единственным, кто пытался её защитить. Мне пришлось вступить в противостояние с человеком, который был сильнее меня физически. Всё дошло до того, что в какой-то момент я едва не погиб от ножа. После этого я потерял работу, деньги и жильё. Однако я никогда не рассказывал об этой истории публично ради признания или благодарности. Мне не нужен был образ героя или защитника. Для меня было достаточно того, что удалось сохранить человеку жизнь. Но когда история стала известна шире, реакция многих людей меня поразила. Вместо слов поддержки или хотя бы попытки понять обстоятельства произошедшего я начал получать требования объяснить, почему тогда не обратился в полицию и не написал заявление. Вместо разговора о том, что произошло, внимание переключилось на то, чего я якобы не сделал. Наверное, именно тогда я особенно остро почувствовал то, что давно замечал в активистской среде. Очень часто люди оказываются готовы предъявлять друг другу максимальные требования, не задумываясь о том, какой ценой дались те или иные поступки. Любой шаг оказывается недостаточным. Любая жертва — недостаточной. Любое действие можно объявить неправильным, если посмотреть на него задним числом. Меня разочаровала не критика сама по себе. Меня разочаровало отсутствие элементарного человеческого отношения. Способность видеть в человеке прежде всего его ошибки, а не то, через что он прошёл и что он пытался сделать. И чем дольше я находился в левом движении, тем чаще сталкивался именно с этим.

Людям гораздо проще анализировать чужие поступки задним числом, находясь в безопасности и располагая всей известной им информацией. Произошло типичное ретроспективное искажение: после того как событие уже произошло, человеку начинает казаться, что правильное решение было очевидным с самого начала. Но реальная жизнь устроена иначе. В критической ситуации люди действуют в условиях страха, неопределённости, шока и ограниченного выбора.

Я не идеальный человек. В моей жизни были агрессивные поступки, вспышки раздражения, решения, о которых я жалею. Я причинял боль близким людям. И прежде чем кто-то задаст этот вопрос, отвечу сразу: речь не идёт о физическом или сексуализированном насилии. Но иногда слова ранят не меньше ударов. Иногда равнодушие оставляет шрамы не хуже открытой жестокости. Я ставил идею выше человеческих отношений.

Я мог быть резким и несправедливым. Иногда мне было проще осудить человека за слабость, чем попытаться понять её причины. Иногда я требовал от других той же стойкости, которой требовал от себя, не задумываясь о том, что у каждого свои пределы.

Переживал боль и личные трагедии и я сам. Возможно, мои депрессивные периоды — это и есть тот груз ответственности, который я продолжаю нести за собственное прошлое. За ошибки, за поступки, за людей, которых я потерял или разочаровал. Я не знаю. Но одно я знаю точно: идеальных людей не существует. Не существует безупречных активистов, безупречных революционеров, безупречных жертв или безупречных героев. Не идеален я. Не идеальны и вы. Именно поэтому мне всё труднее принимать чёрно-белое мышление, которое так часто встречается в политической среде. Мир гораздо сложнее, чем деление на хороших и плохих, правильных и неправильных, достойных и недостойных. Саморефлексия требует большего мужества, чем осуждение других. Намного проще найти виноватого, чем честно посмотреть на самого себя. Прежде чем пытаться кого-то отменить за его ошибки, слабости или проступки, стоит задуматься о собственных. Не для того, чтобы оправдать зло или снять с кого-то ответственность. А для того, чтобы сохранить человечность и чувство меры. Наверное, поэтому в самом начале я написал, что этот текст — моя попытка самоотмены. Не потому, что я считаю себя чудовищем. И не потому, что согласен со всеми обвинениями, которые когда-либо слышал в свой адрес. А потому, что если уж мы требуем от других честности, то должны быть готовы начать с самих себя.

Я не отказался от своих идеалов. Я отказался от уверенности, что ради них можно жертвовать жизнями.

Впрочем, подобный кризис переживал не только я. Через него проходили многие анархисты и революционеры прошлого. Молодость часто наполняла их уверенностью, что достаточно разрушить несправедливые институты — и вслед за этим изменится сам человек.

Однако годы борьбы, тюрьмы, изгнания и поражений заставляли смотреть на мир сложнее. Эррико Малатеста, Эмма Гольдман, Александр Беркман и многие другие не отказались от стремления к свободе и справедливости, но всё чаще предупреждали об опасности фанатизма, культа жертвы и иллюзии, будто политическая победа способна решить все человеческие проблемы. Их опыт показывал, что государство и власть существуют не только во внешних институтах, но и в привычках, страхах, амбициях и травмах самих людей. Возможно, именно поэтому многие из них со временем стали меньше говорить о героизме и больше — о человеческом достоинстве, ответственности и способности оставаться людьми даже в условиях политической борьбы.

В конечном итоге, это не текст о том, почему виноваты другие. Это текст о том, как я перестал верить в собственную безупречность. Надеюсь, вы так же перестанете верить в свою.