Лестницы позора

Без твоих лестниц позора, по которым взбираются, как ты говоришь, к богу, а другие говорят, что к ещё большему позору, здесь ничего не видно.

Наши глаза, привыкшие к позору, ничего не видят без твоей помощи, пока мы в этих границах.

Где-то внизу — лежбище твоего бога, и ты говоришь: он наверху, вам неправильно кажется. Будь я олицетворением позора, как вы утверждаете, вас бы уже арестовали, а я всего лишь не позволяю вам видеть, говоришь ты. Фосфоресцирующая лестница — издали словно охваченная огнём, но никакого огня не хватит, чтобы её сжечь.

Один алжирский писатель издал роман «2084», но здесь поздно писать антиутопии.

Никакого огня тут не хватит, никакой воды, никакого воздуха, только земли хватит — на тебя и даже на твою лестницу.

Водяная виселица

Водяная виселица приснилась ему в канун праздника жары. Ему казалось, что он набрёл на оазис в пустыне — пруд, шириной с тесную комнату, посреди бесконечной сухой земли. Присмотревшись, он увидел, что земля под ногами тёмно-красная, глинистая, как возле Еревана, который она окружает красным кольцом, будто кровью. Он поймал себя на мысли, что ищет глазами пулпулак. Но водоём всей массой взмыл вверх, перевернулся и рухнул на спящего. Когда тот пришёл в себя, влага медленно рассеивалась. Человек решил, что дёшево отделался. Тут холодная вода обернулась вокруг шеи и резко потянула его к небу. По обе стороны от него выросли водяные столбы, над головой образовалась перекладина. Вырваться было невозможно.

Сначала он не понял, зачем нужна эта конструкция, если водяная петля и так может его держать, но потом до него дошло: перекладина благодаря своей внутренней структуре не позволяет петле уйти в землю. Если водоём опрокинут вверх, он никогда не иссякнет — главное, чтобы его натравливала на человека правильная формула.

Убогое человеческое «никогда» означает «через несколько миллиардов лет вы все сгорите», сказал кто-то. Как только окончательно поймёшь, что не бывает бесконечной воды, ты умрёшь.

Но всё, что он тогда понял, — что его фактически поставили перед выбором между бессмертием и скорой смертью. Убогим бессмертием, ненастоящим — можно сказать, человеческим.

Проявитель

Толпу кто-то проявляет — постепенно, как раньше проявляли фотографии в лаборатории. Теперь всё чётче проступают на бумаге воздуха её лбы и хребты; её сомнение во всём, кроме себя, на бумаге пространства. Лаборатория закона аккуратно превращает её в искусство, но ценителей такого искусства очень мало, потому что оно слишком близкое. Тот ли это народ? Бумага точно не та. Каждый станет монстром, если с ним заговоришь ты.

Особый путь

Они говорят об особом пути этого пространства, и случайный человек воображает широкую дорогу, ведущую к чему-то странному и непривычному, но величественному. На месте он обнаруживает множество узких дорог, которые рано или поздно скручиваются спиралями и уходят вглубь земли. Если бы те, говорящие, по одному ушли такими дорогами далеко, откуда их потом не достать, — это был бы, пожалуй, действительно особый путь, метафора настоящей соборности.

Король

Кажется, вот он, король в жёлтом из книги Чамберса, — высокий обрюзгший старик с желтоватой от искусственного загара кожей и в рыжем парике. Они зовут его своим президентом. Он закрывает границы. Он воображает себя гением. Тысяча банкротств не остановили его. Он хочет, чтобы нас не существовало.

Но всё-таки он больше похож на раздувшийся живой труп на церковном дворе из другого рассказа Чамберса. Или это тоже одно из тел короля в жёлтом: ведь изначального тела у него давно уже нет, и если попросить короля снять маску, под ней ничего не будет? Он борется с переходом границ, потому что забыл любое состояние, кроме этих двух — ходячего трупа и пустоты под маской. Вокруг мельтешат добрые люди, будто хотят сказать: положи свой рыжий парик, как печать, на сердце своё. Но это сердце само как рыжий парик, искусственное — и давно бы перестало биться, просто от его обладателя всё ещё хотят денег.

Непрошеная чудовищность вещей

Она бывает двух сортов — когда вещи прорастают сквозь собственную сущность, являя то ли её изнанку, то ли вовсе бог знает что, и когда они вырастают под кожей человека. У одной домохозяйки под кожей выросли чашки и ложки, и смотреть на неё было так же неловко, как приличному обывателю — на импланты рогов и звёзд на головах и руках неформальных экспериментаторов. А у старого барахольщика, забившего веранду строительным хламом, начала расти под черепом дрель, и в полусне он подумал, что это инсульт, но чей-то голос начал уговаривать: не бойся и не мешай, ты просто попадёшь в зону туманного всевидения. Но старик не выдержал и умер.

Хуже всего, когда под твоей кожей растут чужие вещи, и порой человек не понимает, что это. Откуда это взялось, он помнит, но что? Убрать вещь никак нельзя, её и видят-то далеко не все, поэтому человек часто делает вид, что ничего нет. Когда появляется специалист по убиранию непрошеных вещей, неожиданно, как сами эти предметы, — он оказывается треплом и мошенником. Говорят, есть какие-то другие специалисты, но одному из говоривших подобный мастер подсадил под кожу новый предмет вместо исчезнувших старых, и никто уже не помнит, зачем.

Язык пустого текста

Этот текст очень долго очищали от всего, что в будущем могло вызвать недовольство и угрозы ведомства. Сначала возникли лакуны, пустые квадраты, в которые можно было вчитать содержание. Тогда текст — не помню, была это проза, стихи или несуществующий жанр, — ещё походил на эксперимент, вот только эксперимент автор должен проводить сознательно: иначе внимательный читатель испытывает неловкость, чувствуя, что задумано это не так.

Теперь это настолько пустое пространство, что трудно сказать, сколько страниц оно занимает. Оно складывается в линию оборванной дороги. Но если дотронуться до страницы, ощущаешь небольшие возвышенности, опухоли слов, невидимый шрифт Брайля, который не прочитать, потому что на самом деле это не Брайль.

—Да кто вам разрешил трогать страницу?! — завизжала в отдалении какая-то начальница. — Почему вы вообще там оказались? Не беспокойтесь: я знаю, куда об этом сообщить!

Кто-то считает, что у пустого текста нет языка. «Асемия как невольный подвиг цензуры». Но этот язык есть, и он не новый, созданный опустошением, а всё тот же, просто его стало труднее читать. Ведомство не совершило подвиг. Единственный свой подвиг оно совершит…

—…когда закроется, да? — заорал голос издалека. — Мы не читаем ваших книг, неучи! Мы читаем ваши мысли!

Когда я закрывал глаза, хотел увидеть что-то другое. Настолько другое, что ничего не увидел. Я часто жил там, где меня могли убить, поэтому теперь меня тоже трудно рассмотреть. Меня постоянно путают с кем-то другим. Один знакомый, кажется, и вовсе стал человеком, замаскированным под опухоль.

Провал

Отражение похоже на камень: его жизнь намного дольше человеческой, и он расслоится на атомы медленно, в будущем, которое большинству из нас страшно представить. Некоторые помнят твоё отражение, твоё эхо, оставшееся рубцом на воздухе, которым они дышат. От рубцов есть лекарство, но его разрешают колоть не всем.

Приходите ещё через месяц, говорит врач, и посмотрим, а если мы сделаем укол сегодня, шрам меньше не станет, зато в центре образуется ямка. Провал. Я не могу забить шрам татуировками, пока не остановлю гипертрофию. Почему двадцать семь лет назад я сказал, что на самом деле не женщина, именно тебе? Потому что бывший враг — лучший друг, и пару часов я ощущал тебя лучшей подругой? Или это рационализация? На месте моего тогдашнего мотива у меня в голове ямка, провал, полуразвалившийся третий корпус, единица на сайте 2gis. Это общежитие обладало сверхспособностью, как заговорённые подвалы из гача-игр: оно убивало амбиции с поразительной эффективностью. Советскую цензуру на тот момент уже давно отменили, можно было писать что угодно, пить пиво на подоконнике напротив деканата или заходить в здание чужого вуза без пропуска. Но к этим свободам время присобачило и свободу убивать. Тебя мог убить кто угодно: человек, животное, здание, цайтгайст. Я не совсем, наверное, понимаю, кем ты была на самом деле.

Ты приехала из обычного городка этой области — холодного, грязного и сырого, и в качестве главного аргумента воспринимала только физическую силу. Ты отстала от меня только увидев на физкультуре, что я превосхожу девушек из группы по силовым показателям. Ровно в четыре раза, сказала преподавательница. Она считала. Думаю, некоторых в шесть раз, но они сидели на скамейке, дожидаясь, когда этот дурдом закончится. Восемьдесят. Сто двадцать. Хватит уже, у вас уровень спортсмена-разрядника, запишитесь на секцию каратэ или тяжёлой атлетики. Ты была выше меня на полторы головы, но это не помогло, а как хорошо всё начиналось, когда ты решила сделать меня объектом травли. К сожалению, многие женщины быстро понимали, что против меня даже травля не прокатит. Я онтологически чужой. Они словно что-то про меня чувствовали, но не могли сформулировать, и, наконец, я сказал тебе, в чём дело, — к тому времени ты успела извиниться и обсудить со мной все группы рок-андеграунда, о которых прочитала в молодёжном приложении к ублюдочной газете. У тебя было лирико-драматическое сопрано, и ты пела в рок-группе. Неделю. Или две.

Если парни в этой заболоченной местности могли претендовать, кроме ранней смерти от алкоголя и веществ, на какую-то локальную (подпольную) карьерку, то певиц почва андеграунда подолгу не выдерживала. «Если баба поёт, это не рок». Высокие женские голоса казались слишком бабскими, а контральто считалось неправильным, неженственным тембром. Вокалистка «Дома Медичи» вроде как была исключением — за счёт вовлечённости в ролевую субкультуру, где даже реверс-трапы в те годы не вызывали истерик, но не всех эта субкультура затягивала. Потом эту женщину разбил паралич, и она умерла молодой. Осталось два непрофессиональных альбома. Может, ты втайне злорадствовала, но от тебя останутся песни Ярослава Дронова на сцене районного ДК. Ты называла себя честной неформалкой. Ты «всегда была такой». Если открыть твою страницу, там плейлист из русской попсы. Мой плейлист лучше не открывать — я зашёл намного дальше болотного андеграунда.

«Встанем!» — воешь ты, воздевая руки к серому потолку. На тебе длинное синее платье. На твоей странице — последняя буква латинского алфавита. «Я — последняя буква алфавита», — слышало поколение 76-82 с ноля лет. Может, поэтому многие ровесники на болотах выбрали последнюю букву, но другую.

Когда-то я подрабатывал уборщиком на фабрике. Потолки там такие же высокие, по углам, если не оттирать, вырастает плесень, образуя пародию на малевичевский квадрат: края чёрные, а в середине — бог знает что. Яма. Провал. Мужики зажрали, говорила ты. Поэтому надо бежать к другим мужикам, догадываюсь я. Но что я понимаю в настоящей русской женской жизни? Я прочитал уйму феминистских книг, но это не помогло. Просто я помню, что Стиви Никс и Рунхильд Гаммельсетер родились раньше тебя.

Я ничем не лучше, мой голос так же уничтожен — сначала сигаретами и алкоголем, потом — повторной ломкой на тестостероновой терапии, и я не знаю, вернутся две с половиной октавы или останутся там же, где твои прежние слова, твоё прежнее лицо, — в памяти полутора никому не нужных людей. У вас приятный лирический баритон, вы пели когда-нибудь, спрашивает полузнакомая женщина, тоже заставшая свободу уничтожения всего. Когда-то, отвечаю я. В каком клубе? В клубе, говорите? В центре, знаете ли. В центре провала. В юности собственные провалы кажутся центром всего, даже если умом ты понимаешь, что это не так. На самом деле я ответил иначе: я же не совсем идиот.

Я должен спросить, что ты здесь делаешь, косплея классика, вопрошающего: «Какое, милые, у нас тысячелетье на дворе?». Никакое, сука. Я бы лучше спросил: почему так дёшево? Преподавание русского языка в поселковой школе точно этого стоит? Это даже не посёлок, а выселок. Посмотри на этот сарай, он упал. Тебе не говорили: у тебя мальчишеский голос, это неформат. Ты отлично вписывалась в каноны. Внешность можно было подрихтовать — и всё.

Много лет спустя я встретил мальчика с женским паспортом, где указано твоё имя. Не самое распространённое, иначе было бы всё равно, а теперь я ещё долго тебя не забуду. Ты всё равно не будешь это читать. Я сказал ему, что он совсем на тебя не похож, но у него даже голос был таким же, пока не стал настоящим, как мой; и неужели мой настоящий голос нужен для того, чтобы о тебе говорить? Да иди ты к чёрту.

2025-2026.