Не позволю себе соврать, жизнь моя началась именно здесь, на берегах Преголи, в объятиях мягкого бриза Балтийского моря. В Калининграде, если угодно, в Кёнигсберге.

Я — рождённый в Астане, в стране палящего солнца, Казахстане, и проживший всё своё детство и часть (тогда ещё) наступающей юности во Владимире, под боком Московской области, в пятнадцать лет очутился в самом западном крае России, в котором прошли мои, не побоюсь этого слова, яркие и, действительно, лучшие годы моей жизни.

Первая любовь, первые расставания, первые стихи… трагедии и успехи, победы и проигрыши, сформировавшие мою личность… личность, чьи откровения вы сейчас читаете… Всё это навсегда останется неотрывно связанным в моей памяти с городом Калининградом… Всё это стало для меня практически синонимами и единой мелодией моего Кёнигсбергского эпизода жизни.

Красные стены Советского проспекта помнят меня, пятнадцатилетнего наивного мальчишку, с единой розой в руке и плиткой молочного шоколада с клубничной начинкой, признающегося в чувствах своей первой любви, Лиличке (какова ирония: Советский проспект и то здание с красным кирпичом, известное как УФСБ по Калининградской области, внутри которого меня допрашивали об организации экстремистского сообщества, станут также одним из мест финала моей Кёнигсбергской юности); цветасто-неоновый проспект Мира, украшенный бутиками на европейский манер и богемным кинотеатром «Заря», навсегда запомнил вечер презентации моей первой книги, точнее, то, что было после него, после вечера, а именно оголённые крики радости и, конечно же, слёзы моего счастья, стекающие каплями на немецкую брусчатку, пережившую Рейх, войну, Советов и вот теперь, через столетие, переживающую тонкость моей души, выраженную сквозь влагу моих разбивающихся о брусчатку слёз.

Пока пишу это письмо, чувствую себя умерщвлённым. Будто бы я — свежий мертвец, в глазах которого пробегают все самые трогательные воспоминания жизни, в моём случае — Кёнигсбергской юности…

Очень, знаете, ужасное чувство, когда твоя великолепная и красивая юность, захватывавшая тебя волной прекрасного, теперь (когда я был выгнан из России, из Калининграда, и не имею возможности туда вернуться, вероятно, и никогда уже не встречусь с этой возможностью), неизбежно ассоциируется с всепоглощающим чувством утраченного и убитого… утраченного и убитого счастья моей юности…

В попытке облегчить свои страдания, в попытке избежать полного столкновения с чёрной реальностью, в которой я нахожусь и которую, сознаюсь, боюсь признать, я отчаянно, конечно же, отчаянно, воображаю будущее, в котором триумфально и грандиозно, одновременно с этим аккуратно и робко, делаю свои первые после эмиграции шаги по независимому Калининграду, вольному Кёнигсбергу, освобождённому от тяжёлых туш российского чиновничества и московского гнёта, со всей вытекающей из него, гнёта, духовной и материальной нищетой. Делаю первые шаги по свободному от всей этой грязи Калининграду.

Представляю всё это, и в голове появляется образ мягких снежинок февральского утра, что играючи прилипают к моему лицу, якобы приветствуя давно ушедшего, но не забытого, меня.

И вот, заканчивая писать этот текст, раскрыв внутри себя ленту моих воспоминаний и сложив её вновь, я слышу, как июльский дождь стучит по моему карнизу на Рубенштрассе. В Берлине дожди, дожди в Берлине…, а там, в городе на Преголи, таком близком и таком далёком, наверное, солнце, и бриз балтийских улиц нежно щекочет щёки горожан, моих друзей, врагов и несостоявшихся жён…

Или нет…

или там такие же дожди, нескончаемые дожди, что бьют по карнизу пустой квартиры на Девятого Апреля, из которой когда-то доносился мой смех, мой голос, мой плач…

Когда-то

доносился…