С февраля 2022, когда произошло вторжение российских войск на территорию Украины, в России развернулось антивоенное движение, которое подавлялось властью и вскоре перешло в режим точечных всплесков и высказываний. Эта ситуация спровоцировала появление антивоенного искусства, в том числе уличного, которым заинтересовались исследователи Архипова и Лапшин и которое теперь собрано на сайте www.nowoble.net. Там размещены более 450 экспонатов и статей из более чем 50 городов России. 

Улица и открытые пространства городов, транзитные зоны — такие как метро — стали публичным местом развернувшегося противостояния изображениями двух политических групп: тех, кто поддерживал вторжение, и тех, кто был радикально против. Общественные пространства, стены домов и стены метро давали возможность высказываться анонимно и не быть подвергнутым репрессиям — это было их главным преимуществом как инструмента обретения голоса. Один из авторов статьи «”Нет вобле”: анонимный антивоенный стрит арт в России в 2022–2023 гг.», антрополог, рассказывает, как они с дочерью размещали наклейки с надписью «нет войне», чтобы «они [люди] увидели, что кто-то еще был против войны — что можно быть против нее» (Arkhipova, Lapshin, 2023, 10). Другой антрополог О. Сенина рассказывает, как стала свидетелем политического противостояния изображений: буква «Z», использующаяся российской властью как один из символов поддержки «своих» на Украине, написанная одними активистами на плакате, была перечеркнута другими (Senina, 2024, 14). 

Не только антивоенная, но и национальная и другая специально разработанная символика, используемая действующей властью в городских пространствах для создания видимости поддержки военных действий на Украине или с ной целью, также является тем, вокруг чего создается пространство коммуникаций политических групп; эти символики часто вступают в борьбу в пространстве города. Идеологические символы работают с согласием, видимостью, а также функционируют для создания управляемой эмоциональной среды.  

Архипова и Лапшин предлагают типологизацию антивоенных сообщений, выделяя, в частности, категорию «эмоционального обмена» наряду с такими категориями, как прямое сообщение, упрек, памятное сообщение и контр-сообщение (Arkhipova, Lapshin, 2023, 13). Эмоциональный обмен — попытка восстановить связь с сообществом в ситуации, когда реальные голоса вытесняются цензурой и заглушаются пропагандой. В этом контексте авторы фиксируют, что встреча с антивоенной наклейкой способна порождать не только тревогу, но и чувство облегчения и даже радости (Arkhipova, Lapshin, 2023, 16). При этом официальная визуальная пропаганда также активно мобилизует эмоции, прежде всего гордость и сочувствие (например, через формулу «помоги своим»), что подчеркивает аффективную природу символической борьбы в городской среде.

Сара Ахмед в своем эссе «Аффективные экономики» показывает, что эмоции не являются исключительно психологическим феноменом, однако они циркулируют между телами и знаками, могут противопоставлять одних субъектов другим (Ahmed, 2004, 117). Ахмед показывает, как эмоция воплощается в частичном образе, привязывая, если он положителен, к совпадающим с ним субъектам/объектам, и, напротив, отторгая от субъекта/объекта ненависти. Важно подчеркнуть, что в отправляющихся нарративах объект ненависти представляется лишь частично, намечает свои очертания, поэтому образ ненависти «циркулирует между означающими» (Ahmed, 2004, 119). Нелокализованность эмоций, их подвижность — то, что позволяет связывать их с предметами. Субъект же представляется лишь узловой точкой циркулирования аффективного капитала, поскольку эмоция не принадлежит ему, но произведена заранее (Ahmed, 2004, 121). Из этого следует, что, обращаясь, аффективный капитал связывает тела и формирует коллективные тела, например, «тело нации». Слова, отправленные, например, субъектом власти, обращенные к «нации» как к «коллективному телу», создают аффекты и таким образом материализуют угрозу в воображаемом (Ahmed, 2004, 122).

Таким средством производства аффективного капитала могут являться и изображения, оставляемые уличными художниками. Исчезая и появляясь, образы и надписи, отправляемые противостоящими группами, позволяют аффективному капиталу циркулировать и перераспределяться. Продемонстрируем, как образы уличных художников создают «фантазию», частично собранную, направленную против других объектов и субъектов (вслед за Архиповой и Лапшиным, под уличным искусством будем иметь в виду любые высказывания в городском пространстве, оформленные в изображения, не обязательно имеющие художественную ценность — нам важно показать, как такие изображения аффицируют тела и используют их, чтобы «оттолкнуться» и продолжить движение между другими объектами и телами). 

Фотография с сайта no.wobble.net

На первой фотографии мы видим листок бумаги с подписью «Zомби», наклеенный на мозаику, расположенную в Московском метро на станции Киевской, которая посвящена, как понятно из названия, освобождению Киева Красной Армией во время Великой Отечественной войны. Очевидно, метро, являющееся не просто трансферной городской зоной, но и символом столицы, нации, ассоциированное с «лицами» действующего режима (например, мэра Москвы), используется господствующим режимом для отправления идеологических посланий, одним из которых является мозаика, представляющая исторические события в определенном свете, играющая на эмоциональной составляющей изображения: собирательный образ Киева представлен украинским ребенком, которого спасает российский солдат, то есть советская армия. Мозаика согласуется и перекликается с нынешним властным дискурсом, в котором Украина представляется молодой и незрелой, как и украинский режим. В свою очередь, надпись на листке, оставленная анонимным антивоенным активистом,  играет с символикой «Z», который используется действующим режимом как символ поддержки военных действий на Украине, и негативной коннотацией слова «зомби», использующегося в народе для описания людей, действующих согласно телевизионной пропаганде и поддерживающих российский режим. Воспользуемся терминологией Архиповой и Лапшиной и назовем такое послание контр-сообщением, которое призвано оспорить отправляемое властным дискурсом сообщение: в данном случае сообщение, построенное по принципам риторики пропаганды, противопоставлено контр-сообщению, которое вскрывает эту риторику и саму идеологическую составляющую послания. Как раз «юность» Украины и «зрелость»/»мужественность» советских солдат, эта бинарная оппозиция, закрепляет за означающими определенную «фантазию», которая рождает в воображаемом собирательный, упрощенный образ незрелой, зависимой (как ребенок от родителя) Украины и противопоставленной ей мудрой родительской фигуре России (преемницы СССР). В это же время надпись «Zомби» играет на таком же «оформлении» двух противоборствующих групп в собирательные, ярко окрашенные образы — тех, кто буквально зомбирован пропагандой — с отсутствующим здравым смыслом и какой-либо волей, и тех, кто знает истину, является более умным и здоровым, поскольку не «заражен» идеологическим вирусом. Фантазия о зрелой России рождает гордость (вообще, как замечает Марандичи, российская наицональная символика, такая как, например, георгиевская лента, часто сопряжена с эмоцией ностальгии и гордости) (Marandici, 2023, 588), то время как почти что оскорбление («Zомби») адресуемой группы является провокацией и вызывает атмосферу напряженность или гнева: происходит столкновение двух несовместных эмоций в одном пространстве. 

Ключевым является то, что национальная символика, антивоенные знаки и визуальные вмешательства в городской среде функционируют как аффективные устройства. Антивоенные высказывания стремятся вызвать сочувствие, стыд, гнев по поводу переживаемой несправедливости и тем самым сформировать определенную эмоциональную атмосферу в повседневных пространствах — адресуя послание противостоящей группе. Важно, что эта адресация, если и связана с попытками переубеждения провоенно настроенных сограждан, аргументы находит не в рациональных доводах, как мы видим, но широко пользуется образностью и эмоциональной насыщенностью отправляемых посланий, часто пытаясь запугать или пристыдить оппонента. Даже при различиях в интерпретации символов социальными группами такие сообщения вовлекают телесно и эмоционально; в этом смысле возникающую на фоне военных действий и идеологической борьбы изображениями в городском пространстве аффективную тональность можно описать как беспокойную, тревожную, часто враждебную. 

«Политические атмосферы возникают на микроуровне», — пишут Ослер и Санто (Osler, Szanto, 2022, 162), как, например, происходит при столкновении горожанина с антивоенным знаком, в то время как эмоциональный климат, зависящий от исторических, политических, культурных событий, как подчеркивает Тригг, имеет более длительный характер: тревога при масштабном кризисе — это не просто индивидуальная эмоция, а то, что простирается в повседневном мире как часть общей атмосферы (Trigg D, 2022, 79). 

Важную разницу между эмоциональной атмосферой и эмоциональным климатом также подчеркивают де Ривера и Паез: атмосферы зависят от фокуса группы на конкретном событии, тогда как климаты укоренены в отношениях между членами группы и в устойчивых формах взаимодействия. При этом климат, социально конструируемый, переживается как существующий вне личных чувств: это оценка того, как, по мнению индивида, «в основном» чувствуют себя другие члены группы в текущей ситуации. Этот климат поддерживается не только глобальными событиями, но и микропроцессами — например, социальным разделением эмоций (De Rivera, Paez, 2007, 236). 

Исследователи, развивающие теорию атмосфер, подчеркивают не только их интерсубъективность, но и средовую, телесную природу: Бен Андерсон описывает атмосферу как пространственно распределенную, возникающую между телами и вещами, не редуцируемую к индивидуальным эмоциям (Anderson, 2009, 79). В этом смысле столкновение в городском пространстве с антивоенным знаком — «следом» противоборства двух групп — можно понять как прощупывание среды, телесное взаимодействие с ней: знак создает атмосферу, которая захватывает тело (человек натыкается на него по пути, внезапно, без намерения). Эта атмосферная захваченность существует как для тех, кто производит и распространяет знаки, так и для тех, кто лишь сталкивается с ними. Для обеих сторон пространство оказывается потенциально опасным: антропологи, занимавшиеся расклеиванием антивоенных наклеек, пишут, что опасались открытости и просматриваемости пространства, возможности быть замеченным и идентифицированным (Arkhipova, Lapshin, 2023, 11); в это же время обнаружение антивоенного знака (будь то слово, маркирующее конфликт, например эмоционально насыщенное слово «фашизм») переживается как событие, изменяющее тональность ситуации. Грифферо пишет, что телесное вовлечение не является подвластным субъекту, это состояние, которое постигает нас, подобно боли или внезапному чувству, и потому не может быть ни вызвано по желанию, ни легко снято дистанцией; оно «нападает», «навязывается», «поражает» и «приходит неожиданно» (Griffero, 2017, 70). Наконец, если рассматривать аффективную работу подобных знаков, важно учитывать их культурно закрепленные негативные ассоциации и исторические коннотации: символы, связанные с враждой (показательный пример — свастика, с которой часто сравнивается символ «Z») функционируют как индикаторы враждебной атмосферы, настораживают и запугивают.

(2) и (3) Фотографии с сайта www.nowobble.net

Ослер и Санто тесно связывают политические атмосферы и политические эмоции. Они подчеркивают социальную природу атмосфер: атмосферы разворачиваются из меняющейся экспрессивности присутствующих людей (Osler, Szanto, 2022, 165). Их основа — социальное понимание и эмпатия, именно поэтому наши тела «резонируют» с телами других людей на них воздействуют (Osler, Szanto, 2022, 166). Это значит, что политические эмоции создают политическую атмосферу (и наоборот, политическая атмосфера генерирует политические эмоции), при этом для ее появления важна солидарность со своей группой и переживание коллективной эмоции (Osler, Szanto, 2022, 172). Исследователи вводят важное уточнение — атмосфера субъективно-проективна, то есть люди не повторяют чужие эмоции, а, будучи захваченными атмосферой, создают свои. При этом важно, что личная эмоция может не совпадать с «коллективной», но «окунуться» в политическую атмосферу можно, вообще испытав какую-либо эмоцию — это есть признак «захваченности» ею.  

Кроме того, политические эмоции способствуют укреплению чувства принадлежности к политическому сообществу и политической идентичности человека (Osler, Szanto, 2022, 175). Выраженная эмоция не просто резонирует с другими членами сообщества, но предъявляет требование к другим сообществам, чтобы эта эмоция была признана и поддержана (Osler, Szanto, 2022, 176). 

(4) и (5) Фотографии с сайта www.nowobble.net

Так, например, большая часть уличного антивоенного искусства работает не с политическими лозунгами и не пытается переубедить оппонента; напротив, эмоция, отправляемая изображениями 4) и 5) — сугубо личная, но претендующая на универсальность; она отправляется в публичное пространство в качестве коллективной, выражающей чувства некоторого сообщества. На изображении 5) огромная надпись «мне тоже страшно» вербализует, проговаривает эмоцию ужаса, закрепляя ее в городском пространстве, тем самым рождает аффективную атмосферу здесь-и-сейчас при каждом столкновении с надписью; в это же время публично отправленное сообщение 4) о личной трагедии вызывает эмпатию и рождает политическую эмоцию, при этом политическая идеология и принадлежность к антивоенному сообществу адресанта отодвигается на второй план — этот прием размывает границу, которую проводит идеология между индивидами и сообществами.

Подрыв политической атмосферы, пишут Ослер и Санто, происходит из непризнания другими сообществами, например, властью, этой атмосферы как «политической» (Osler, Szanto, 2022, 177). Не лишним будет провести параллель с тем, как аффективной атмосферой города управляют городские службы, стирая антивоенные высказывания, а политические митинги, высказывания и уличное антивоенное искусство приравниваются не к политическому участию, а к нарушению общественного порядка. В данном случае мы наблюдаем борьбу за право быть признанным политическим сообществом в аффективном пространстве города.

Таким образом, борьба изображениями, создающая аффективную атмосферу в пространстве города — это борьба не только за право на политические эмоции, но и за право быть признанным политическим сообществом. Это также борьба за право создавать и поддерживать эмоциональный климат через локальные атмосферы. Официальные визуальные сообщения пытаются стабилизировать эмоциональный климат, нормализовать войну, закрепить допустимые чувства и формы публичности, тогда как контр-изображения действуют как локальные вмешательства, меняющие аффективную атмосферу конкретного места. Антивоенное искусство не пытается убеждать доводами, чтобы быть политически действенным, поскольку его сила кроется в возможности перенастройки атмосферы места, в сбое «нормальности» пространства, что возвращает событию статус проблемы в моральном и экзистенциальном смысле. Повторяясь, локальные вмешательства в атмосферу создают длительный аффект, который становится альтернативной публичностью в условиях повсеместной цензуры.

Библиография:

Ahmed S. (2004) Affective Economies // Social Text, 79. Vol. 22. № 2.

Anderson B. (2009) Affective atmospheres // Emotion, Space and Society. No. 2.

Arkhipova, A., Lapshin, Y. (2023). "No Wobble": Anonymous Anti-War Street Art in Russia, 2022-2023 // Russian Analytical Digest. № 302.

De Rivera J., Paez D. (2007) Emotional Climate, Human Security, and Cultures of Peace // Journal of Social Issues. Vol. 63. № 2.

Griffero T. (2017) Quasi-Things: The Paradigm of Atmospheres. Albany: State University of New York Press.

Marandici I. (2023) Z-Propaganda and Semiotic Resistance: Contesting Russia’s War Symbols in Moldova and Beyond // Comparative Southeast European Studies. № 71(4).

Osler L., Szanto T. (2022) Political emotions and political atmospheres // Trigg D. (Ed.) Atmospheres and shared emotions. NY: Routledge.

Senina, O. (2024) "Weapons of the Weak": An Ethnography of Urban Everyday Life During the War on Ukraine // Russian Analytical Digest. № 320.

Trigg D. (2022). Atmospheres of anxiety. The case of Covid-19 // Trigg D. (Ed.) Atmospheres and shared emotions. NY: Routledge.