Новые деревья впиваются в лето

Новые гнёзда на них свивают птицы

Новая алхимия, новая природа

Новая наша земля

Эти строки из песни «Слава психонавтам» содержат единственное у Егора Летова упоминание алхимии — причем, насколько удалось выяснить, не только в стихотворном творчестве, но и в каких-либо публичных высказываниях.

Мало того! В далеком 2013 году автору этого текста выпало пообщаться с близким знакомым Летова, помогавшем ему в визуальном оформлении творческой продукции — и прямо задать этот же вопрос: интересовался ли Летов алхимией в свой последний период творчества, упоминал ли что-то на эту тему в разговорах? Ответ также был отрицательным.

Более того, даже если зайти на всеобъемлющий сайт «Гроб-хроники», перейти в раздел «Статьи» со множеством не только статей в медиа, но и исследований творчества Летова, и задать там в поиске слово «алхимия», то мы снова получим ноль.

Итак, всего одно слово — и более ничего. Не слишком ли смело пытаться строить концептуальное здание на таком небольшом основании?

Вероятно, да — в такой попытке есть привкус спекулятивности, и он отчетливо ясен и для самого автора. Однако давайте все же отправимся в это путешествие и посмотрим, что мы найдем в его конце. Возможно, и одно слово может стать ключом к пониманию всего творчества — ведь даже в самой крепко запертой двери существует, как правило, всего одна замочная скважина.

***

Начнем издалека, нащупывая подступы к проблеме.

Как «факт номер ноль», «базовую базу», стоит взять утверждение, что все творчество Летова содержит в себе то, что максимально обобщенно можно назвать «духовным измерением». Если читатель не согласен с этим базовым фактом, то вряд ли ему есть смысл продолжать дальнейшее чтение.

Конечно, последовательный рационалист и атеист может попробовать интерпретировать сотни летовских строк, в которых говорится о странных феноменах разнообразного духовного опыта, в терминах «экзистенциального кризиса», «глубин подсознания», «психоделических переживаний» и тому подобного, что, в общем, и не будет совсем неверно, однако полностью исключит тот совершенно явственно ощутимый трансцендентный «остаток», который никуда не деть, например, из «Прыг-скока», да и из десятков других песен также. Ту самую алхимическую «соль», концентрация которой от альбома к альбому только нарастает и к финальному «Зачем снятся сны?» достигает триумфального апогея — о чем пойдет речь дальше.

Но даже приняв этот факт, что с ним делать? Не так-то просто определить, какая именно духовная традиция релевантна творчеству Летова и ему самому. Возможно, шаманизм Кастанеды? Еще какие-то нью-эйджевские практики расширения сознания с помощью «веществ»? Нетрадиционное христианство? А может быть, напротив, богоборчество, люциферианство? Мистический анархизм? Или вовсе стоит включить фантазию и начать генерировать определения «с нуля» — что-нибудь в духе «агрессивный русский дзен», да мало ли…

В каждом из этих определений есть известная доля правды (даже в «агрессивном русском дзене»), и уже поэтому размышления на тему алхимии тут тоже не станут лишними. Но, конечно же, не хотелось бы тратить время читателя просто на еще одну забавную теорию ради чистой «игры ума». Поэтому попробуем сузить это слишком широкое «русское поле экспериментов».

****

Пожалуй, говоря в самом начале этого текста о том, что алхимическая призма на творчество Летова совершенно нова, мы все же немного ошиблись. В 1994 году Александр Дугин написал статью «Егор Летов: Работа в чёрном», что, разумеется, явным образом отсылает даже поверхностно слышавшего об алхимии человека к специфическому термину «nigredo». Однако, что самое забавное, внутри текст — снова нет никакого упоминания об алхимии:

«За предчувствием смерти Летов погружается в исследование ее самой. Это наиболее сильные и страшные песни, где дается феноменологическое описание состояний post-mortem. Их сюжеты спонтанно воспроизводят общий сценарий инициации, первая фаза которой — «работа в черном», «оeuvre au noir» — повсеместно называется «опытом смерти» или «сошествием в ад» <…> как инициатический опыт первой фазы герметического «Великого Делания».

Конечно, можно считать формулировку «герметическое «Великое делание» легитимным синонимом алхимии, но налицо сам любопытный факт — слово «алхимия» как таковое снова не прозвучало. Примечательно также, что вопреки ожиданиям встретить в тексте с названием «Работа в черном» собственно алхимический термин «нигредо», мы его там так и не находим.  

Зато в тексте есть другое, более ценное для нашего исследование, утверждение: «Летов органически воспроизводит «гностический синдром», т. е. восприятие мира, свойственное гностическим сектам ранних христиан, которые считали, что весь мир создан «злым богом», «демиургом», а следовательно, его последним основанием является именно смерть и страдание».

Именно это станет первым концептуальным основанием для дальнейших рассуждений.

*** 

Каждый, кто хотя бы в общих чертах знаком с гностицизмом как  философским явлением (для этого даже необязательно читать книги Ханса Йонаса), с легкостью опознает общий дух летовского творчества как образцово-гностический порыв восстания против «демиурга» в его земном воплощении тоталитарных систем.

Но этого мало — те, кто Йонаса хотя бы пролистывал, оценят практически стопроцентное попадание молодого Летова в истинную метафизику и богословие большинства гностических учений:

«Я считаю, что Христос — это и есть нечто нечеловеческое. То, что он внёс на Землю, имеет очень малое отношение к человеческому. Это нечеловеческие истины, по сути. Это доказано историей. Человек, он не может… Т.е. Христос нес любовь… по сути, с точки зрения современного христианства, Христос был Сатаной, потому что был в первую очередь — антихрист, т. е. человек, который нёс полную свободу выбора, т. е. то, что религия никогда не давала и сейчас не даёт. А он внёс именно свободу выбора: либо ты ждёшь, либо нет. Каждый — свое «Я». Сам постулат — «Возлюби ближнего своего, как самого себя» говорит о том, что нужно сначала возлюбить себя. По-настоящему возлюбить, т. е. не самого себя, не личность, а Бога в себе самом» (интервью 1990 год).

Конечно, в этом потоке живой речи нельзя искать отточенных формулировок и обороты «с точки зрения современного христианства, Христос был Сатаной» могут кого-то шокировать, но в гностической призме тут все идеально: если миром сейчас правит злой «князь мира сего», присвоивший себе честь богопочитания, то его противник и в самом деле будет «сатаной» с точки зрения адептов демиурга.

За четыре года до этого, в частном письме, юный Летов писал все еще проще:

 «Иисус большой был чувак. Хорошо бы с ним поговорить или, ещё лучше, поиграть. Рокер бы был крутой. Не знаю, не любят на этой земле ПОЭТОВ. Здесь любят лишь говновых и уподобившихся оным. Остальные подлежат уничтожению извне или, что чаще и естественней, — самоуничтожению. Так желает бог, Великий Вселенский Садист».

Тут принципиально противопоставление «нечеловеческого Христа» и «Великого Вселенского Садиста»: то есть, посланца Высшего Бога, который настолько далек от этого падшего мира «мясных избушек» и «плотских человеков», что кажется им полностью чуждым и непонятным, — и творца этого мира, демиурга, который нетерпим к вторжению «на свою территорию» и уничтожает всех, кто подрывает его порядок вещей.

Не менее важно в гностическом контексте и то, что Летов подчеркивает — «по-настоящему возлюбить, т. е. не самого себя, не личность, а Бога в себе самом», то есть — «искру Плеромы». Что характерно, это акцентированное настаивание на том, что ценности «Гражданской обороны» несовместимы с поклонением человека своему «Я», а напротив — посвящены выходу в нечто надличностное, продолжалось и дальше много лет, в самых разных интервью. Например — «Я не соотношу в себе свое настоящее «я», истинную суть со своим эго, телом или паспортными данными» (интервью «Вселенская революция Егора Летова», 1997).

Свою миссию и смысл своего творчества Летов определял, опять же, совершенно по-гностически:

 «Всю жизнь с самого детства всё иррациональное, в особенности связанное с исследованиями временных причинно-следственных связей, у меня вызывало и вызывает какое-то тревожное, священное и жуткое, смертельное и притягательное ощущение ПРИЧАСТНОСТИ моей потаённой сущности к неким ИСТИННЫМ для неё, НЕВЫРАЗИМЫМ, НЕОБЪЯТНЫМ и, судя по всему, ВНЕЧЕЛОВЕЧЕСКИМ вещам, системам и реальностям, проникновение в которые оплачивается чудовищными, по человеческим меркам, ценами. Так вот, необходимо решиться обречь себя на безумную, крамольную, смертельную охоту за этим глубинным знанием — ухватить за хвост, за тень, спиздить, в конце концов, это изначальное, невыразимое, единственное знание, которое — суть всего» (интервью «Приятного аппетита»).

На этом определении — «нужно решиться на крамольную и смертельную охоту за глубинным изначальным знанием «сути всего» и быть готовым заплатить за это любой ценой» — пока подведем промежуточный итог, так как в противном случае пришлось бы цитировать целые страницы летовских высказываний, говорящих по преимуществу на эту же тему.

***

Пора, наконец, перестать испытывать терпение читателя и понемногу переходить непосредственно к алхимии. Автор чувствует известную робость в этом вопросе, поскольку нет учения более сложного и противоречивого, и потому не возьмется за интепретацию всего и сразу, а ограничится только рядом ключевых понятий, которые, тем не менее, способны дать верный контур понимания.

Что же такое, собственно, алхимия в самом общем смысле? Во-первых, это учение о философском камне, а во-вторых, «царское искусство», Ars regia, в-третьих, «философия с помощью огня» (самоопределение самих мастеров алхимии).

Как же, в свою очередь, понимать этот загадочный философский камень и почему это искусство именно «царское»?

Согласно мысли Якоба Бёме, «Как Вечное Рождение существует само в себе, таков же и процесс восстановления после падения, и таков же процесс у мудрецов с их философским камнем; между ними нет ни малейшего различия» («De Signatura Rerum») — исследователь и переводчик Глеб Бутузов переводит эту цитату более сжато и выразительно: «Не существует никакой разницы между рождением в Вечности, возвращением в Эдем и получением Философского Камня».

Итак, если понимать главную цель алхимии как обретение философского камня, то подлинный смысл этого достижения есть рождение в вечности и возвращение в Эдем.

Однако слово «обретение» довольно двусмысленно — и как его понимать: Камень где-то уже существует и его можно найти или открыть, или же Камня еще не существует и его нужно создать, изготовить, изобрести? А может быть, Камень принадлежит кому-то еще и его надлежит отобрать или похитить (вспомним слова Летова про глубинное знание, которое надо украсть)?

Ответ на этот вопрос кроется в словах о «царском искусстве».

Юлиус Эвола в книге «Герметическая традиция» отстаивает точку зрения на алхимию как традицию воинскую, героическую, и, если смотреть глубже, титаническую и богоборческую. Поэтому она и «царская», что царь был олицетворением архетипа воина и героя.

Тут сразу на себя обращает внимание буквально вопиющий факт, что Егор Летов был, по сути, единственным воином и героем всей эпохи русского рока. Для него это был не сценический образ как у Виктора Цоя или Константина Кинчева, а рвущаяся изнутри воинственная сущность, которая стремилась проявить себя буквально во всем.

Чтобы убедиться в этом, достаточно прочесть несколько его больших интервью — прежде всего, конечно, «Приятного аппетита» и «200 лет одиночества», не говоря уже о более поздних, поры национал-большевизма. Все они максимально насыщены лексикой и метафорами войны — патроны, снаряды, последний бой, держать оборону, отсылки к Гастелло и Матросову, везде — клокочущая ярость непримиримой воли к борьбе, которая в творческом плане позднее идеально воплотилась в альбомах «Солнцеворот» и «Невыносимая легкость бытия».

Поэтому даже на этом уровне соответствия не приходится сомневаться, что именно Летов был бы идеальным кандидатом для посвящения в алхимические таинства как их понимал Эвола. Точнее, если выразиться, иначе не столько «кандидатом для посвящения», сколько уже «посвященным огнем».

Однако это еще далеко не все! Как мы определили выше, суть мировоззрения Летова — не в политическом или общественном, а в космическом бунте, в восстании против демиурга, против тоталитарного миропорядка. Именно об этом пишет Эвола:

«Возвращение путём традиции к тем, кто ел запретный плод Дерева и обладал «женщиной», к «тем, кто наблюдает» (εγρηγοροι), отражает героический» символизм и относится к духовному миру — причём это состояние определяется не религиозным термином «святость», но термином воинской иерархии — «Царь».

Если эта цитата кажется слишком абстрактной, и не вполне ясно, что это за «Дерево», «женщина» и «те, кто наблюдают», то мы узнаем это по ходу нашего дальнейшего пути.

 ***

 Как мы уже знаем, философский камень есть «возвращение в Эдем» и «восстановление после падения».

В христианском смысле это может быть объяснено как искупление человека от первородного греха, совершенное Христом. Но в том-то и дело, что в гностико-алхимической системе взглядов искупления-то как раз пока еще и не произошло — точнее, оно произошло опосредованно, потенциально, как обретение возможности того самого «сокровенного знания», а не как свершившийся факт в традиционном христианском понимании.

В этом смысле, любой гностик является тождественным Христу — и именно так сказано в гностических евангелиях от Фомы и Филиппа (оба Летов читал и нередко цитировал в интервью): «Иисус сказал: Тот, кто напился из моих уст, станет как я. Я также, я стану им, и тайное откроется ему» (Ев. от Фомы, 112) и даже более радикально «Ты увидел  Дух  — ты  стал Духом.  Ты увидел  Христа  —  ты  стал  Христом» (Ев. от Филиппа, 44).

Поэтому шокирующие слова Летова в интервью «Приятного аппетита» «Я открыто могу заявить, что внутренне я истинно таков, как возносящийся Христос на картине Грюневальда!» не должны нас удивлять. Гностический Христос бросил вызов демиургу и победил его, и потому все, кто повторяют его подвиг — равны и тождественны ему.

Гностическое искупление и спасение — это Знание, то самое глубинное знание, которое «суть всего», однако оно — в плену у демиурга, и его надлежит «украсть». И когда это знание будет обретено, то его похититель вернется к новому «Древу Жизни» в новый Эдем, и станет жить вечно.

В интервью дугинскому журналу «Элементы» в 1996 году Летов в который раз подтвердил свое кредо предельно недвусмысленно: «В героизме «красного смеха» и в агрессии, которую вы описываете, есть очень много от восстания титанов против богов. На чьей стороне выступаете вы? — Е. Л.: Разумеется, на стороне титанов. Я считаю, что боги, если они вообще существуют, — это кровожадные существа».

В разговоре 1991 году Летов выражался еще более прямо: «Я почувствовал, что идёт за нами, мы являлись выражением некой силы, дело свободы, не в смысле политической или социальной, а в смысле вот с точки зрения христианства, очень греховное, и с точки зрения её, это то, что мы делаем — это натуральный сатанизм».

В итоге у нас с неизбежностью получается следующая смысловая конструкция: обретение философского камня — это завоевание Эдема.