No "we" should be taken for granted,

when the subject is looking at other people’s pain.

"Regarding the Pain of Others," Susan Sontag 

Видя в лентах Instagram смерть людей на линии фронта, на линии жизни, на линии порогов комнат собственных квартир, разделяющих спальни от кухонь, здесь — от где-то, где мы все когда-то будем; видя красивые портреты красивых детей, красивых юношей и мужчин, красивых девушек и других красивых незнакомцев, которые не хотели войн, не хотели смертей, порогов и преждевременного перехода туда, где мы все когда-то будем, которые хотели жить, обнимать, смеяться, слушать музыку, читать и мечтать, или просто проснуться в еще одно утро, а не в портрет в рамке и пост в Instagram на трех карточках с цифрами, статистикой и абзацем об их жизни, вдруг такой короткой, словно жизнь героя из учебника истории, проносясь в потоке информации телефонов других незнакомцев — нас, — живущих, обнимающих, еще смеющихся, с завтраком и окном, у которого есть сегодня, открытое в еще одно утро. Когда мы видим смерть, видим ли мы ее?

В своей новой книге беларусский поэт и издатель Дмитрий Строцев пишет про смерть, и смерть в его тексте — другая. Декорации похожи на наше детство или на детство кого-то, кого мы знали. Там есть все, что мы ненавидели или обожали, или слышали от кого-то, кто все это ненавидел и обожал: живой и мёртвый жук, зимние горки и подъездные крепости, обиды и дружбы, девочки и брат. Это детство голосом пассажира с верхней полки, что после первых часов душного плацкарта уже немного, одновременно, и твое, и ничье, и всех: увиденное, виданное, видимое. Строцев рисует это свое-общее детство широкими мазками на щедром холсте памяти: между густыми цветами и крупными деталями — свобода для вспоминания, простор для воображания, плюшевые портьеры и бархатные поверхности. А может, наоборот. Невысказанное заполняется личным, прошлое знакомится и узнается, и смерть там где-то рядом. Стоит на пороге абзаца и смотрит на тебя в ответ. Видишь?

Как и предыдущие книги беларусского издательства "Мяне Няма", смертельный дебют Строцева оформлен тонко и стильно. Ведь как для читателя, так и для писателя из наших общих исторических широт, что может конкурировать в стильной неброскости с обложкой бледно-зеленой школьной тетрадки с разлинеенными по строгому ГОСТу полосками-полочками открытыми скромному проявлению индивидуальности? Добрушская бумажная фабрика "Герой труда" добродушно очерчивает реалии, готовя прилежных учеников к нотному стану будущего: вот вам шесть строк, присаживайтесь, на что жалуетесь? Намеренно смещенное название книги выглядит сбитым фокусом; в таком дизайне строки уже не ведут к концу дозволенного регламентом высказывания текстового блока, а читаются как зачеркивание — корректуру выдерживает только "смерть." Или нам так и не покажут, как она выглядит?

Покажут.

Смерть у Строцева разная и открывается она разными формами в разные сезоны взросления, неумолимо присутствуя рядом с его героем (и нами) в корхкой повседневности бытия. Вот она дышит, пуская зловещие пузыри, всемогущей смоляной плямой в углу двора; вот она учит обиде и стыду в потоке слёз и дождя над гробом-коробком с безымянным жуком; вот — является в более сложном, человеческом, обличье, способном превратить одноклассников в истории, а брата — в стихи. На плотных, почти картонных, страницах книги с тетрадной обложкой, мальчик, "окунувшийся с головой" в материнскую нежность, вдруг впервые убоявшись ее утраты, растет в отважного, любопытного и дерзко-романтического подростка, его страхи и зрение меняются вместе с ним, наблюдения наряжаются в словесные формы, словесные формы заканчиваются вопросительными знаками.

Несмотря на то что в книге всего несколько десятков страниц и прочесть ее можно меньше, чем за час, истории не оставляют впечатление промчавшегося потока. Описанное в них — словно стопкадры фильма в мудреном зале памяти какого-то удивительного потустороннего миропространства, где каждому, даже самому незначительному проявлению смерти, выделено особое место. Ведь кому решать, что имеет значение? И разве не является на первый взгляд незначительное на самом деле тем самым, невероятно значимым — стоит поменять оптику и выйти на мгновение из себя, увидев "в себе повторение"? Может быть поэтому про книгу Строцева хочется говорить не как про тетрадку с прописью алфавита, а как про учебник. Учебное пособие по всматриванию в смерть в ее разных формах в разные сезоны взросления.

Учебное пособие по всматриванию в смерть, которой сегодня так чудовищно страшно и много, и далеко, и близко.

Берлин,

2026