Мы публикуем серию текстов, в которых участники и сторонники Радикальной Демократии развивают ключевые пункты левой/демократической повестки. Мы хотим вынести эти тексты на открытое обсуждение, по итогам которого они будут доработаны и войдут в специальный сборник. Очень ждем ваших реакций — в комментариях под текстом, в развернутом виде — по почте: Contact_RadDem@protonmail.com

Война, бесправие и бедность — вот к чему безграничная власть верхушки ведет любую страну. Россия тому самое наглядное подтверждение.

Но возникает вопрос, а почему так сложилось, что люди в массе своей спокойно отнеслись к тому, что их права и свободы, то есть право влиять на власть и определять собственное будущее, могут быть отобраны? И почему значительная часть работников на Западе поддерживает ультраправых, которые как раз настроены на уничтожение политических прав?

Права работников в постсоветской России

Начнем с России, а точнее, с того, что предшествовало установлению в стране диктатуры.

Да, после крушения СССР возникли реальные политические свободы, хотя в ходе переворота 1993 года был конституционно оформлен институт неограниченной президентской власти, насыщение которого людоедским содержанием было делом времени.

При этом гражданские права, в том числе права на эффективный профсоюз, забастовки и акции протеста возникли параллельно с  качественным ухудшением жизни трудящихся. То есть воспринимались они не как инструмент для улучшения жизни, а как инструмент не допустить ее ухудшения.

Обычно, говоря про 90-е годы, вспоминают долги по заработной плате.

Но есть более показательные примеры. Совершенно понятно, что последнее, на чем будут экономить люди, это еда. С 1989 по 1997 год потребление мяса сократилось на 34%, молока, сыра и молочных продуктов на 42%, яиц на 32%, рыбы на 56%, сахара на 27%. Выросло только потребление картофеля.

Это продолжалось не год, не три. К прежнему уровню жизни граждане России вернулись только в 2004 году. Сами термины «демократия» и «свобода» оказались скомпрометированы точно так же, как ранее в Веймарской Германии.

И когда цены на нефть поднялись, а реальные доходы, соответственно, выросли, вертикаль власти начала последовательно демонтировать политические права — точно так же, как это делалось в Германии после Веймара. Рядовые граждане зачастую были не против того, чтобы их личное право на протест было замещено государственным регулированием, благодаря которому прежние кризисы ушли в прошлое.

В 2001 году приняли новый Трудовой Кодекс, фактически запретивший забастовки и освободивший работодателей от обязанности вести переговоры с малыми профсоюзами. Это первый свод законов, утвержденный после прихода Путина к власти.

Трудовые конфликты сохранялись, но перешли в серую зону. Как правило, забастовки проводились только при долгах по зарплате. В инструмент по улучшению условий труда они не превратились.

После этого деградация рынка труда ускорилась. Расширилась зона неофициальной занятости. Значительная часть работников оказалась без трудовых договоров. То есть миллионы людей ходили на работу, выполняли задания, но официально работниками не считались. Это значит, что их можно было уволить в любой день. Это значит, что они не имели права на отпуск, на восьмичасовой рабочий день и на стандартные пенсии.

Много ли было таких людей? Ответить на вопрос нам помогут данные налоговой системы. К 2022 году из 84 млн. россиян работоспособного возраста отчисления в пенсионный фонд делали всего 59 миллионов. 

Да, среди тех, кто взносы не платил, есть студенты, безработные, инвалиды, многодетные мамы, но их число оценивается в 8-9 миллионов человек. Остальные — классические работники без трудовых прав. Банк России считает, что трудовых контрактов не имеют 37% строителей, 30% работников торговли и 20% работников сферы услуг. Эти цифры стоит рассматривать как заниженные.

В России задолго до войны для десятков миллионов людей была создана атмосфера полного бесправия. Она имела глубокие политические последствия. Если человек пять дней в неделю с утра до вечера как работник находится в положении раба, невозможно представить, чтобы в выходные он стал свободным гражданином, считающим, что выборы, митинги и акции протеста против власти могут быть эффективны.

Строительством, торговлей и сельским хозяйством дело не ограничилось. 

В 2004 и в 2011 двумя законами была разрушена система зарплаты в госсекторе, к которому принадлежат учителя и медицинские работники. Теперь большую часть зарплаты составляли премии — до 70% и выше. Правил в этой сфере не предусматривалось. Например, есть оклад 500 евро в месяц. И есть премия за интенсивный труд — до 1000 евро. До 1000 —  это может быть 1000,  а может 100 или 3. И нет правил. Все зависит от решения начальника. И таких премий несколько. И так по всей стране.

Например, в крупнейшей больнице одного города был издан приказ о том, что вводится надбавка за интенсивный труд. Что такое интенсивный труд? — никаких признаков и характеристик. Сложилась парадоксальная ситуация, когда в частной медицине и в частном образовании у работника было больше прав, чем в государственных школах и больницах.

Именно через разгром трудового права Владимир Путин получил подконтрольное общество. Уничтожение политических свобод проходило вторым эшелоном в условиях, когда основная масса россиян просто созерцала этот процесс, никак не соотнося его с личными проблемами.

Снижение реальных зарплат на 15% после присоединения Крыма и конфликта с Западом было использовано вертикалью власти как окно возможностей: в атомизированном, фрустрированном, бесправном и бедном обществе энергия отрицания была обращена на внешний мир, а заоблачные выплаты по военным контрактам стали очевидным способом выхода из нищеты.

Антирабочий поворот на Западе

Но мы видим ультраправый поворот и на Западе. Победа Трампа, лидирующие позиции Барделло и Ле Пен во Франции, высочайший уровень поддержки AfD в Германии — все это звенья одной цепи, причем опорой ультраправых служат именно рабочие районы.

И здесь следует вернуться на 50 лет назад.

Золотые 50–70-е годы, когда работающий класс на Западе стремительно переживал качественный роста уровня жизни, вначале сменились замедлением, а затем и разворотом назад.

Хуже всего дела обстоят в США и Великобритании.

В США минимальная федеральная зарплата достигла пика в 1968 году, составив на тот период $14.10 в ценах 2023 года. Спустя 60 лет она опустилась до $7.25. 

Но проблемы возникли не только с минимальной заработной платой. Доля зарплаты в ВВП США за эти годы сократилась с 65-66% к ВВП до 60-61%. Пять процентных пунктов снижения означают, что американский работник недополучил зарплату примерно за месяц труда по сравнению с тем, что он имел бы в случае сохранения прежних пропорций. Как результат, средняя зарплата к 2012 году сократилась на 7% по сравнению с временами, когда улицы американских городов заполняли демонстрации против войны во Вьетнаме.

В Великобритании, хотя средние зарплаты росли вплоть до середины нулевых (после чего последовал десятилетний спад, а затем крайне медленный подъем), сорок лет назад изменилась структура затрат работников. Было резко сокращено финансирование школ, а муниципальное арендное жилье продано лендлордам. Как результат, доля затрат на жилье в расходах британских семей выросла с 3% до 13% (2008), причем у бедной четверти населения такие затраты стали поглощать четверть доходов. Еще более серьезные последствия имела экономия на образовании, вплоть до мелочей наподобие отмены бесплатных школьных завтраков. Сейчас девять миллионов взрослых в Великобритании фактически неграмотны, и каждый четвёртый пятилетний британский ребёнок испытывает трудности с базовым словарным запасом. Три четверти белых мальчиков из рабочего класса не достигают государственного эталонного показателя в возрасте 16 лет.

И здесь следует вспомнить, что неолиберальные реформы в США и Соединенном Королевстве, равно как и в России, стартовали с подавления прав работников. 

Тэтчер ограничила пикетирование и забастовки солидарности (Employment Act 1982), ввела систему разорительных штрафов против профсоюзов за «незаконные» забастовки (Trade Union Act 1984), ослабила правило closed shop, то есть допуска к работе только при условии членства в профсоюзе (1988). Членство в профсоюзах за десять лет рухнуло с 53% до 39%, а сейчас и вовсе сократилось до 22%.

В США, в отличие от Великобритании, развитое юридическое право отсутствовало, но профсоюзы традиционно могли опираться на поддержку государства. Рейган опрокинул эту практику, уволив 11.000 бастующих авиадиспетчеров и пожизненно запретив им работать по специальности. Работодатели получили ясный сигнал, что порядки изменились. И конечно, воспользовались этим.

Разумеется, нельзя сказать, что неолибералы от Рейгана и Тэтчер до Трампа и AfD возникли из ниоткуда. В основе неолиберального поворота лежали изменения в экономике: глобализация рынка, увод средств от налогов в оффшоры, перевод рабочих мест корпорациями в страны с низкой оплатой труда, автоматизация индустрии и массовый переток «синих воротничков» в «розовые», то есть из промышленности с огромными сплоченными коллективами в сферу услуг с атомизацией и гибкими условиями труда. Есть очень хорошая книга Гая Стэндинга, описывающая эти процессы.

Есть ли ответ на вызов?

В современной академической науке ведется серьезная дискуссия на тему неравенства. Мы привыкли к мысли, что человечество развивается вперед и вверх, а отступления, даже если они и происходят, носят временный характер. Ну вот правил Гитлер Германией 12 лет, потом все закончилось. Между тем, в работах экономиста Томаса Пикетти и историка Йена Морриса такой подход ставится под вопрос. Цивилизация может быть отброшена назад, если не сможет преодолеть достигнутый ею невидимый потолок. И тогда для нового рывка ей придется реструктурироваться столетиями, на протяжении которых жизнь обычного человека никогда не приблизится к утраченным стандартам.

Пикетти предлагает обсудить и другой вопрос: не является ли ХХ век девиацией, отступлением от нормы, вызванным двумя мировыми войнами, точно так же как XIV век, давший качественный рост доходов работников, был продуктом Великой Чумы, после которого зарплаты не росли 500 лет.

Ответ на эти вопросы не просто лежит вне рамок этой статьи. Для него не хватает эмпирических данных, включая оценку последствий демографического обрушения и замещения живого труда машинным.

Но, сравнивая опыт Северной Европы с одной стороны и США, Великобритании с другой, мы видим, как даже в странах с похожей системой либеральной демократии те или иные политические решения могут формировать весьма серьезные отличия в качестве жизни трудящихся.

Это вопрос текущего дня. Те права, которые нам кажутся привычными, на самом деле появились совсем недавно как продукт классовой борьбы, борьбы за социализм.

В Великобритании всеобщая пенсионная система закрепилась лишь в 1948 году. В Германии суббота стала выходным днем только в 1967 году. Во Франции замужние женщины получили право иметь личный банковский счет только в 1965 году. В Испании телесные наказания детей в школах были запрещены в 1985 году. Все это недавние достижения, и не надо считать, будто они не подлежат ревизии.

Россия — самый яркий пример того, как современное общество может быть обрушено назад.

Представляется очевидным, что развернуть вспять процессы ультраправого подъема можно только за счет борьбы за левую альтернативу, в первую очередь альтернативу для человека, живущего на зарплату.

Право на профсоюз, гарантии профсоюзным активистам, право на забастовку — это тот минимум, с которого начинается демократия. Повторим еще раз: только человек, понимающий, что у него есть гарантированные законом права в течение восьмичасового рабочего дня, может быть свободным гражданином. Это основа психологии.

Какие практические меры может предложить левое движение?

Для начала вспомним, какими правами обладали профсоюзы в России до 2001 года. Члена профсоюза нельзя было уволить по сокращению штатов без согласования профсоюзной организации. Графики сменности и отпусков работодатель согласовывал с профсоюзом. Изменение существенных условий труда работников требовало переговоров с профсоюзом. Председатель и заместитель председателя профсоюзной организации имели абсолютные гарантии от увольнения.

Важное значение имеет и минимальная оплата труда. Не как некая условная величина, а как сумма, обеспечивающая определенные стандарты жизни, включая еду, проживание, одежду и так далее.

Но мы не можем жить только прошлым.

Трудовые конфликты, которые вспыхивают в разных частях света, являют собой не только спор на конкретном предприятии, но и способ тестирования инструментов и целей классовой борьбы.

48 тысяч работников южнокорейской корпорации Samsung Electronics объявили предзабастовочную готовность, требуя направлять им в качестве премий 15% от операционной прибыли предприятия, то есть, по сути, ввести фиксированную долю в прибыли, которая бы шла на оплату труда. В ходе переговоров был найден компромисс — 10,5% в виде ценных бумаг, передаваемых поэтапно, в течение 10 лет. На каждого работника придется по 400 тысяч долларов США, весьма приличные деньги. Что показательно, рынок позитивно отреагировал на решение: акции Samsung поднялись на 8%.

Другим направлением становится национализация. Нам часто говорят, что конкуренция эффективна, она снижает издержки и держит участников рынка в тонусе. Между тем, существуют отрасли, в которых никакой конкуренции нет, и возникает вопрос, а в чем общественная выгода от того, что частный капитал извлекает прибыль в условиях, когда соперники не мотивируют его работать лучше? В России самым ярким примером тому служат приватизированные отрасли ЖКХ.

И речь не только о России. В Великобритании лейбористы, заведенные в тупик своим правым крылом во главе со Стаймером, нашли альтернативного кандидата на пост премьер-министра. Им стал мэр Манчестера Энди Бернем, который говорит: «стране нужны национализация и общественная собственность на электричество, тепло, воду, дороги, транспорт». Опросы показывают, что за Бернема сейчас проголосовали бы 48% членов партии против 26% за Стаймера.

Однако и сама по себе национализация монополий и систем жизнеобеспечения без общественного контроля и тотальной прозрачности бессмысленна. Вместо частных монополий мы получаем госкапитализм, в котором государственные менеджеры пользуются всеми правами частных хозяев. Россия наполнена яркими примерами этого, а в качестве самой наглядной иллюстрации можно вспомнить «Газпром».

Поэтому в национализированных предприятиях не может быть никакой коммерческой тайны. Все финансовые документы, включая данные о зарплате менеджмента, расходах и контрактах, должны быть доступны онлайн. Работники вместе с ассоциациями потребителей должны иметь возможность формирования наблюдательных советов таких компаний.

Что до частного сектора, то работники должны иметь возможность не только ведения переговоров и организации акций протеста, но и участия в управлении предприятиями как минимум на уровне получения необходимой информации и согласования определенных решений.

Передовым опытом производственной демократии сегодня представляется германская система Betriebsrat, то есть производственных советов.

Betriebsrat участвуют в решениях о начале и конце рабочего дня, сменах, принципах распределения отпусков, правилах удаленной работы, введении систем контроля за работой сотрудников, дресс-кода или использования личных телефонов. С Betriebsrat обсуждаются критерии и системы премирования.

В ряде случаев решение Betriebsrat носит обязательный характер, в других при возникновении споров с работодателем созывается арбитраж, часто с присутствием в качестве нейтрального председателя судьи, чье решение является безусловным.

Нетрудно заметить, что права Betriebsrat в значительной степени перекликаются с правами профсоюзов в советском законодательстве, но такая структура, вероятно, более логична, если учесть, что профсоюзы на одном заводе могут быть разные.

Перечисленные выше примеры кому-то покажутся частными на фоне идеи национализировать все подчистую и управлять государством. Однако опыт Советского Союза демонстрирует, что без демократии вообще и производственной демократии в частности такое управление создает страту неподконтрольных государственных менеджеров, а спустя определенное время она превращается в страту бесконтрольных частных владельцев.

Социалистические ценности — это не поиск государственного чиновника, который все сделает в интересах граждан. Социалистические ценности — это общественное самоуправление, горизонтальные связи, коллективная солидарность, поиск общих решений. Это отмирание государства через передачу его властных полномочий структурам низовой демократии.