Ссылки на полные тексты:
ТОМ I
ТОМ II
ТОМ III
ТОМА 2025 года 1/ 2 (это версии текста со всеми главами без цензуры и с приличной скидкой по запросу у автора vll@mail.ru или kafedramtai@gmail.com)

Об авторе

Владислав Лебедько — психолог, культуролог, занимается эзотерической практикой с 1985 г. В 1992 году создал легендарный метод современного трансформационного искусства с психотерапевтическим эффектом «Магический Театр», в 2004 году — создал Архетипические технологии — направление на пересечении психологии, культурологии и междисциплинарных исследований. Писатель. Написал более 20 книг и 200 статей. Кроме книг по методологии Магического Театра и Архетипических технологий, наиболее известны 3 тома «Хроники российской саньясы» (1999–2001 гг.), художественные повести «Медитации на Джокере» (2004), «Великая Ересь» (2008), «Живые Души или похождения Лебедько» (2014), роман «Евангелие от Агасфера» (2021). Консультирует по широкому спектру проблем и задач, ведёт циклы лекций и обучающие курсы. Связь по емэйл: vll@mail.ru

Аннотация

Продолжение цикла «Хроники российской саньясы», фиксирующее изменения в среде духовного искательства спустя двадцать пять лет после выхода первых книг. Автор анализирует трансформацию социокультурного контекста: переход от стихийного экспериментирования во второй половине ХХ века к современной поляризации между профессиональным мастерством и профанацией. В тексте предлагается феноменологическое переосмысление эзотеризма не как набора внешней атрибутики, а как глубинной экзистенциальной практики и расширения смыслового восприятия реальности. Книга строится на серии диалогов с современниками, чьи жизненные стратегии иллюстрируют многообразие форм самореализации в наши дни и документирует дух новой эпохи, рассматривая духовный поиск как непрерывный процесс в условиях фрагментарности современного мира и разрушения старых форм. Финалом первой части книги становится культурно-философское исследование смерти Традиции в контексте конфликта Традиции и Современности и манифест о рождении Пост-традиции.

Оглавление 1-го сезона

ПРЕДИСЛОВИЕ Глава 1. Александр Гиршон Глава 2. Андрей Левшинов Глава 3. Вадим Рябиков Глава 4. Виктор Коваленко Глава 5. Владимир Баскаков Глава 6. Евгений Беляков Глава 7. Константин Болдырев Глава 8. Ксения Будина Глава 9. Наталия Кешек Глава 10. Радосвет Благовест Глава 11. Семён Петриков Глава 12. Сергей Петрушин Глава 13. Степан Мощенко ПОСЛЕСЛОВИЕ: Традиция умерла… Да здравствует Пост-Традиция!

Глава 13. Степан Мощенко

Кратко о себе:

С ранней юности с подачи отца начал чтение Библии и всех доступных в конце 80–90-х текстов (Андреев, Рерих, Блаватская, Подводный, Гурджиев, Кастанеда, Лазарев и пр.) не только чтение, но и практика: йога, цигун, медитация, техники работы с вниманием. С лучшим другом Стасом Супруном, мы мечтали стать психиатрами и серьёзно увлекались эзотерической литературой и охотой на оздоровление и «сверхспособности». Он стал психиатром, а в январе 2007, в мой кризисный момент, он прислал электронную версию «Хроник».

Учился у многих замечательных мастеров. Среди первых — Влад Лебедько и его ученик Евгений Найдёнов. В марте 2007 я обнаружил себя на Магическом Театре Влада в Москве. Начал посещать Театры, ездить на обучение-семинары, где прошёл интенсивную школу уникальной практической методологии МТ. В 2010 году получил Передачу, начал вести МТ сам.

Александр Смулянский, психоаналитик. В 2011 на организованном Владом Лебедько Круглом Столе, Александр говорил о Лакане и заразил его учением. Вскоре я выбрал делать без любого рода эклектики именно психоанализ, и именно лакановский.

Клим (Владимир Клименко), театральный режиссёр и драматург. По-моему, Клим следует Пути настоящего мистериального служения. Я у него многому учусь в плане обращения с бесконечностью, мы выпустили 2 моноспектакля, которые я играл и ещё играю. Первый текст — Фердыщенко из «Идиота», второй — переложение «Видения невидения» Друскина.

Наталья Шмелёва, хранительница. Передача от неё была незаметной в русле одной Традиции, которая имеет открытую профанную форму, но в итоге продолжается для меня в том, что называется лакановским психоанализом.

Александр Ефимович Алексейчик, легендарный экзистенциальный психотерапевт. Несколько раз отрезвил меня, показав, что внешняя форма проявления и самого процесса не важны. На его примере я понял, что нужно ответственно изобретать свой подход.

Хуан, перуанский шаман. Научил меня очень важному уроку — уважать чужую волю страдать.

Психоаналитики: Виктор Мазин — заразил психоанализом, дал пример живого разговора и подлинной увлечённости; Айтен Юран — пример точной логики изложения и выверенной позиции с сохранением искреннего контакта; два психоаналитика — одна, с которой я делал первые 7 лет своего анализа, прошла анализ у Миллера, вторая, с которой я делаю свой анализ сейчас, прошла анализ у Лакана; несколько лакановских психоаналитиков в Париже, передавших мне свой клинический опыт и (главное!) частичку своего Дзена: Мари-Элен Брусс, Софи-Марэ Мальваль, Клотильда Легиль, Дамьен Гийоне, Клер Жилли, Поль-Лоран Ассун.

Анализанты и пациенты клиник, которых я слушаю — самые первые и главные мои учителя.

Я основал и развиваю Ассоциацию Лакановского Толка, изобретаю пути производства и передачи лакановского психоанализа по-русски.

Сопровождаю перемены в жизни людей в качестве психоаналитика. Перенимаю опыт в клинической среде настоящей французской Школы. Веду частную практику в IX округе Парижа, при необходимости по телефону.

Вдохновляет Лакан: «наша практика либо ошибочна, либо признаёт это»

Интервью

В. Л.: Стёпа, можешь ли ты позиционировать себя, как лакановский психоаналитик, исходя из того, что ты сам поведал о себе?

С. М.: Именование лакановским аналитиком по-русски становится всё более сомнительным, знаешь ли… Такое определение уже порядком себя дискредитировало…

В. Л.: Как и очень многое.

С. М.: Да, возможно, и так. Но я всё это «многое» гораздо хуже себе представляю. А лакановский аналитик — это вообще чёрт его знает, что это такое сейчас. Сам Лакан не оставил однозначного определения, в силу принципиальной невозможности его дать. Психоаналитик…? Тоже странно звучит. Ведь Фрейд вписал психоанализ в число невозможных профессий… И отдельная история с лакановскими психоаналитиками по-русски. В официальном ключе я представляюсь именно так, но, в основном для того, чтобы подчеркнуть обособленность своей практики именно от «всего остального», кстати. Когда мне нужно обозначить себя поконкретнее, чтобы человек вписал меня в свои представления без лишних дискуссий и, даже, беспокойства, — я могу представиться лакановским психаналитиком. Чаще — в более затейливой формулировке как «психоаналитик лакановского толка». Это моя недавняя находка — заменить термин сомнительного звучания: «ориентация», на прекрасную многозначность и многоязычие слова «толк», отправляющего и к названию главного психоаналитического текста Фрейда, и к исконному названию метода «talking cure», которое предложила первая его пациентка. Ещё я представляюсь как «сопроводитель перемен». Слово «перемена» для меня важно. В работе с людьми я пришёл к тому, что не инициирую перемену, но лишь выступаю её знаком и помогаю с ней поладить, её пройти. Поэтому и от меня требуется заново приладиться к каждому по отдельности, и не мешать той перемене, которая происходит в работе со мной, как с сопроводителем. Все мои публичные проекты объединяет вывеска «Знак Перемен», у меня есть идея, что это моё главное качество — значить и означивать перемену. Ещё одно актуальное именование связано с инициативой образовывания русскоязычного психоаналитического сообщества. На данный момент сообщество под моим началом называется «Общество Русскоязычных Любителей Лакановского Толка». Свою роль в этой организации я обозначил как «лидер», полагая в этом смысл предводительства, прокладывания маршрута, ну и по звучанию этого слова в моей личной истории.

В. Л.: С чем ты связываешь дискредитацию понятия «лакановский аналитик»?

С. М.: Дискредитация понятия «лакановский аналитик» по-русски связана, во многом, с критической недооценкой значения сообщества в деле образовывания аналитика. Поскольку есть, например, расхожая фраза Лакана о том, что авторизация аналитика — это только его личное дело. Но таков Лакан! Он нигде не однозначен, никогда не скажет что-то из серии «делайте так и никак иначе!». У этого утверждения про само-авторизацию, конечно же, есть противовес. Важно принять во внимание, что работу по производству/образовыванию аналитиков Лакан предложил производить в Школе, а ещё предложил процедуру passe, перехода, наделяющую статусом Аналитика Школы. В общем, к «лакановским психоаналитикам по-русски» есть вопросы. По-другому и быть не может, так как сам по себе вопрос позиционирования, который ты поставил, обнажает проблему позиции аналитика в принципе. Существует проработанный в теории и на практике концепт — «позиция аналитика». В отношении этой позиции Лакан замечает, что она является недостижимым пределом, идеальной перспективой. То есть, с одной стороны, для позиции аналитика в практике, есть определенного рода ориентиры, и на постижение этих ориентиров уходит чуть больше, чем вся жизнь примерно, а, с другой стороны, она недостижима. Отсюда главная для меня фраза Лакана: «или наш праксис ошибочен, или это признаёт». Отсюда же шарманится расхожий нынче неофитский штамп, мол, лакановских психоаналитиков не существует. Такое заявление претендует на перекличку с лакановскими коанами о несуществовании сексуальной связи, женщины, Другого, но, на мой слух, звучит оно из другой оперы. Поветрие дует оттуда, где у нас сейчас творится форменный бордель в силу того, что Лакан становится модным трендом, всё более массовым и доступным брендом. Многим, так называемым, «помогающим специалистам» вдруг занадобилось настаивать на несуществовании лакановского психоаналитика для того, чтобы не разбираться с этим всерьёз. Удобно назвать себя «лакановским аналитиком» или туманно рассуждать на эту тему, выдавая в итоге, что вообще-то, такого не существует, и поэтому ни к чему не обязывает. А ведь нет ничего более требовательного и непригодного для скорого употребления, чем подход Лакана. По-моему, лакановские аналитики определённо существуют, и я считаю таковыми тех, кто всерьёз в практике и долгосрочно образовывается в клинической среде сообщества. Там, где актуально и это важное слово, расположенное и на стороне эзотерических практик, в том числе, — «передача». Но нельзя просто сказать, что это передача опыта. В психоанализе у категории опыта нет такого абсолютного приоритета. Дело не в передаче опыта или знания, потому что Фрейд сказал, что к каждому случаю мы подходим, отставляя в сторону весь предыдущий опыт, забывая все накопленные знания, чтобы не заводить анализанта на проторённые дорожки своих собственных заблуждений, но быть открытыми к новизне и удивительности речи каждого субъекта. Возможно, что речь идёт о передаче некоего качества, но это тоже сильно неточная формулировка, и каждое следующее уточнение будет косвенным. Есть нечто, передающееся в процессе того, чем является психоанализ, то есть в процессе речевой практики, и это сложно определить. Когда люди собираются и особенным образом беседуют: конструируют и обсуждают случаи из практики, читают и обсуждают тексты Лакана и Фрейда — это практика особого рода аналитического дискурса, в котором ты каким-то образом располагаешься, позиционируешься, «держишь речь». И пребывание в этом дискурсе нарабатывает определённую настройку внимания по отношению к самой аналитической позиции. Она пусть и недостижимо идеальная, но тем не менее, вполне способна направлять, служить ориентиром. Короче, я не могу согласиться с тем, что лакановских аналитиков не существует. В моём представлении есть масса конкретных и живых примеров, с которыми я имею дело в университете, на стажировках, клинических презентациях, в своем анализе, в контроле. Они для меня существуют, и они очень отличаются от тех, кто называет себя, например, психоаналитиками не с бухты-барахты, тем паче лакановскими. В общем, называть себя «лакановским аналитиком» и являться таковым — это две разные вещи, тем более в русском языке, где передача в условиях клинической среды сообщества почти никак не налажена.

В. Л.: Эк, насколько тщательно ты подошёл к, казалось бы, простому вопросу! Но, мне понятно почему так. И потому интересно, чтобы ты ещё немного обосновал бы свою щепетильность.

С. М.: Если не вдаваться в подробности, то почему бы и не позиционировать себя как «лакановский аналитик», с учётом погрешности «перевода без переноса» по-русски? Но, если принимать во внимание специфику нашей ситуации, то сама презентация в качестве «лакановского психоаналитика» подрывает его существование. Это важный парадокс! А к вопросу о позиционировании у меня есть ещё одна номинация для представления психоаналитического подхода вниманию широкой публики. Этакая лайт-версия, которая связана со словом Дзен. Я провёл небольшое исследование по текстам Лакана, для прояснения источников его отсылок к практикам Дзен-буддизма. И это весьма интересно. В зрелом возрасте, в 40-е годы, Лакан брал уроки китайского языка и каллиграфии, и его учителем был Поль Демиевиль, крупнейший исследователь Дзен-буддизма. А уже на склоне лет Лакан посещал Японию, что оставило значимый след в его позднем учении. Так что, лакановский подход пропитался и Дзеном тоже. Сразу же, как только я погрузился в психоаналитическую среду Парижа, у меня в голове закружилось это слово, потому что эти люди, эти особенно продвинутые лакановские психоаналитики, они, что называется, сильно «на Дзене», и это их постоянное, внятное и устойчивое состояние. Как будто бы можно обозначить таким образом самый востребованный психический ресурс. Это просто-напросто Дзен по отношению к «пустым хлопотам» — сомнениям, переживаниям, обстоятельствам. Не пофигизм, но особое качество, состояние присутствия в нехватке бытия. Когда я пришел в анализ к своему нынешнему аналитику, которая была проанализирована самим Лаканом, меня этим Дзеном, будто бы, ударило. Я буквально напоролся на присутствие аналитика, которое, с одной стороны, очень внятное и ощутимое, а с другой, отсутствующее и прозрачное — как будто этот человек своим «слишком человеческим» никак не обусловлен. Уже несколько лет меня это поражает — насколько она не в образе, а вообще трезвая. Итак, моё позиционирование вполне можно свести к нескольким означающим, которые я упомянул, и оставить их смыслы открытыми для толкования.

В. Л.: Ты авантюрист, авантюрная жилка в тебе осталась?

С. М.: Я разошёлся с идентификацией себя как авантюриста. Она осталась для меня в той эпохе, где мы разбирали твой концепт авантюризма, окрасившийся для меня тогда некоторой хитрецой и даже отчаянностью. Я искал продвижения в противоположном направлении того, что более серьёзно. И оказалось, что в психоаналитической практике тому авантюризму почти нет никакого места. Особенно ощутимо это в работе с психотическими пациентами. При этом то серьёзное и основательное в психоанализе, которое меня влечёт, вовсе не предполагает скорбного и унылого, но скорее создаёт условия для весёлого и удивительного. Вообще-то, авантюризм очень часто соотносят с делом Лакана. Это даже почти термины такие: авантюра Лакана или авантюра психоанализа — есть много исследований и конференций с такими заголовками. Но я для себя всегда перевожу французское слово «авантюра» как русское «приключение». Психоанализ как «приключение», имеет для меня смысл, а слово авантюра осталось привязанным к тому «залихватовскому» во мне, что со временем себя изжило.

В. Л.: Хочу немного съязвить в ответ на твоё повзросление. Вспомнилось, как в фильме «Афоня», девушка рассказывает: «Афанасий, я вот думаю, у нас тоже одна девочка, Соня Рябинкина… Врачам грубила, шапочку на выезд не надевала, в общественной жизни никакого участия не принимала. А потом взяла и за ум взялась. А теперь её не узнать, вежливая, всегда в шапочке, и даже в стенгазету стала стихи писать на актуальные темы: про грипп, про энцефалит».

С. М.: Да, в каком-то смысле. Повзрослел — это не факт, конечно, но стараюсь делать анализ всерьёз.

В. Л.: Так как книга о Путях, которыми люди идут к тому, что они называют истиной, богом, просветлением, предназначением, ещё к чему-то, и у многих есть образ или представление какое-то, пусть даже, как некий временный ориентир. Вот куда ты идешь? Есть у тебя образ или представление? Пункт назначения или что-то на горизонте?

С. М.: Мной двигает интерес делать анализ. Хотя сложно сказать, что это… Потому что нет заповедного образца. Лакан не оставил технических предписаний и вообще какого-то представления того «как должно быть». Он скорее рассказал «как делать не надо» и оставил своим последователям что-то вроде руководства для изобретения своей собственной практики. Таков ориентир — деятельное изобретение психоанализа лакановского толка, причём не как пункт назначения, который нужно в итоге достичь, но как длящийся процесс «обретения-из». Из чего? Из практики делания анализа — со своим аналитиком и другими аналитиками из сообщества, с анализантами, с текстами Фрейда и Лакана. Напрашивается фраза, что у самурая нет цели, у него есть Путь.

В. Л.: Хорошо, а с тобой что должно или может произойти при этом?

С. М.: Сам по себе вопрос, поставленный таким образом, навязывает парадигму следования таким путём, который ведёт к какому-то итогу, пусть и внутреннему. Тогда как психоаналитический ход вовсе не ограничен линейной логикой последовательного развития. Или можно ответить, например, что самое желанное, что никак не должно, но непрестанно происходит в анализе, — это ничто. Я в анализе, я делаю анализ. И со мной происходит не нечто, а ничто, которое я постигаю. Какая в этом перспектива? Как будто такой вопрос неактуален. Есть концепты некоторого предела, завершения анализа, такие как пересечение фантазма, passe (переход), но чем дальше продвижение в этой практике, тем меньше вдохновляет достижение какого-то заповедного результата. То, что прогрессирует, это некоторая дез-инвестиция кажимостей. Ты постепенно обнаруживаешь, что любая концепция в качестве ориентира является некой морковкой. Она в моменте манит твоё ослинное естество, с которым далеко не обязательно полностью совпадать. Пусть моя нынешняя морковка — это Дзен. Это очень грубая формулировка, но она кое-что намечает. Охота на Дзен — делание так, чтобы прорастала трезвость с прозрачностью — такие примерно слова. Что ещё хочется? Наверное, более продуктивно что-то образовывать. В смысле творческой активности. То есть производить больше и интереснее. Продуктивность в производстве. Это дефицит. А это производство напрямую зависит от Дзена, кстати.

В. Л.: Производство чего?

С. М.: Да, разного, всякого творческого.

В. Л.: Феликс Гваттари, например говорил о производстве субъективности. Что ты имеешь в виду?

С. М.: С одной стороны, Гваттари близок к психоаналитической идее образовывания бессознательного и его субъекта, которые являются не данностью, но продуктом производительного усилия. С другой стороны, далёк, поскольку оборудует это производство социальными машинами и институтами. Субъект Гваттари определяется вопросом: как меня производят? На определённом этапе раннего структурализма и субъект Лакана близок к такому вопросу в терминах Желания Другого. Но продвинутая версия лакановского структурализма, где структура немыслима без тела, и в особенности поздний концепт не субъекта, но parlêtre, человека-говорящего, весьма далеки от этой идеи Гваттари, а, по сути, противоположны. Я же говорю о производстве более конкретных вещей, например, текстов и аналитиков. По Лакану, психоаналитическое сообщество или Школа занята образовыванием только этих двух конкретных вещей.

Мне интересно образование такого сообщества, эксперимент и изобретательство, которыми я давно уже занимаюсь в этой сфере. Результаты довольно скромные, потому что это — большой вызов. Есть примеры таких сообществ, они состоялись, но идут вразрез тому, что намечал Лакан. Потому что любое психоаналитическое сообщество постепенно всё больше начинает тяготеть к тому «как надо». Это даёт возможность образовывания питательной клинической среды. Много клиницистов начинают говорить «на одном языке», когда они друг с другом много разговаривают, обсуждая свою практику. И это происходит в рамке состоявшегося сообщества. Но в таком «своем языке» начинает вырабатываться «как надо». И при этом клиника начинает приобретать более отчётливые очертания. И сейчас, например, есть Миллеровский психоанализ его Школы, которая держится на его имени (и это не окончательная формулировка, а, скажем так, «на данный момент»). Это легко расслышать, посетив любой конгресс или лекцию, полистав любую публикацию этой Школы — там рефреном будет звучать это имя: Миллер. Его имя скрепляет не так, как имя Лакана, потому что Лакан выдал корпус своих текстов, не располагающих к пониманию «как надо» делать практику. Лакан всегда и постоянно называется «сбивает прицел», «путает карты», не позволяет «свести концы с концами». Тогда как Миллер объясняет всё доходчиво, супер ясно, четко, конкретно. И на такой стиль комментария хорошо ложится клиника, прикладные концепты и принципы. И вот, образовывается Миллеровская клиника, и появляется вопрос, как она соотносится с Лакановской. Потом, когда привыкаешь к Миллеру, в определенный момент ты думаешь: «так, почему я читаю Миллера, когда я хочу разобраться в Лакане?». Так понятно почему, потому что Миллера гораздо спокойнее читать. Он понятен, он все разжевал и разложил по полкам. Поэтому постепенно фокус внимания смещается в пользу Миллеровских курсов вместо Лакановских семинаров. Но каждый аналитик, конечно же, по-своему решает вопрос отношений с этими именами…

В. Л.: Ты начал, было про свой эксперимент.

С. М.: Да, я говорил, что важным для меня является эксперимент в сфере образовывания сообщества. И это отдельный вызов для меня, как того, кто инициирует такое образовывание. Потому что это отдельная почетная роль этакого козла отпущения. Я часто вспоминаю твой замечательный пример про облысевшего вожака шимпанзе, которому стая отдаёт почести только в нужный момент, когда нужно прикрыться им от опасности. У меня есть особый интерес к этому месту лидера, и в этом смысле фигура Миллера в его Школе даёт много уроков.

В. Л.: Всё-таки, про внутреннее. Я недостаточно глубоко знаком с теорией Лакана, но первое, что глубоко отложилось, это разница между пустой и полной речью. Причём везде, не только в анализе. Например, у многих около-эзотерических гуру, спросишь, что такое бог? , — Это истина, — А что такое истина? , — Это любовь, — А что такое любовь? , — Это благо, — и так далее, происходит скольжение по означающим, и видно, что у человека нет опыта или живого переживания. И честнее было бы сказать, что я представляю бога как старика на облачке. Это хоть какой-то образ, который можно высказать, или какой-то голос, звучащий из бури. В этом смысле гораздо эзотеричнее великие актёры, например, Иннокентий Смоктуновский. Если он читает стихи, скажем, Пушкина, то чувствуется, что за каждым словом стоит переживание. Поэтому слушатель погружается в эту трансляцию. И совсем другое дело — школьник, просто вызубривший текст. Ты говоришь о внешнем, о том, что хочешь быть создателем, образователем сообщества, а внутренне желаешь ли ты, чтобы твоя речь стала полной? Является ли это для тебя важным, как и проживание самой жизни? Или это уже вторичное? Профессионализм в профессии, скорее, чем внутреннее?

С. М.: Сначала, вкратце, что такое разница между пустой и полной речью. И что может означать стремление к полной речи. Лакан ввел это различие в «Римской речи». Это текст 1953 года. И уже в «Инстанции буквы», это текст 56-го года, эта аналитическая перспектива, в её клиническом смысле, была переориентирована. А в тексте «Направление лечения…» 58-го года, Лакан вообще пишет, что заниматься полнотой речи бестолку, а нужно ориентироваться на желание. То есть, ставка на это различие, не то, чтобы была отменена, но была переиграна в более сложном контексте разработки теории означающего. Но, по сравнению с этим концептуальным перекрутом, более важно, что «полная речь» — это клиническая категория, пусть даже эпизодическая в учении Лакана. То есть, отличие от «пустой речи» изначально предназначено для работы аналитика в отношениях с анализантом. И, соответственно, лучше бы и оставлять это в рамке аналитической процедуры как таковой. Тогда вопрос формулируется следующим образом: «по Лакану, что именно в анализе звучит и является речью пустой и полной». Можно перенести эти два термина в другую область, и сместить, при этом, смысловые акценты, подверстать под свою систему представлений, и пользоваться как-то по-своему, но тогда уже лучше без отсылки к Лакану. У Лакана же по этому поводу есть конкретная схема, схема L, которая подчёркивает различие Воображаемого и Символического регистров. Пустая речь циркулирует между подобиями, то есть в регистре Воображаемого между собственным Я и маленьким другим. То есть пустая речь — это то, что «понятно», потому что уподобленно известному, это то, что ритурнелится, то, что отштамповано и отформатировано по образцу и пущено в оборот между образом себя и образами объектов окружающего мира. В этом же регистре Воображаемого расположено всякое осознаваемое переживание — всё, что собственное Я чувственно окрашивает и ощущает. Например, впечатление от прослушивания речи Смоктуновского. Полная речь на схеме Лакана ориентирована осью Символического. Это даже не речь, а скорее «украденное письмо», которому посвящён отдельный семинар и текст того же самого раннего периода лакановского учения. Это не доходящее до адресата послание, которое он сам себе и отправляет при посредничестве большого Другого. Скажем попроще, полная речь — это образование бессознательного. Когда человек вдруг что-то проронил или, напротив, запямятовал, или выпалил из позиции субъекта Другой сцены, которую открыл и даже учредил Фрейд. Это речь субъекта бессознательного. Фрейд расслышал в пустой обыденной речи полноту бессознательных образований. Диалектика пустого и полного в психоанализе, и в отношении речи, не так проста. Упоминая полноту речи, стоит сделать отсылку к тому, что нет ничего более полного, чем пустота, которая звучит как некоторые сбои, пробелы, несуразные стыковки, забывания, досадные ошибки. Такие проявления обычно стараются сгладить и не замечать, и, чтобы подчеркнуть их значение для психоаналитической практики, Лакан поначалу выводит на первый план регистр Символического. Понимание полной речи как речи проникновенной, оказывающей воздействие, оказывается тогда противоположным смыслу лакановского термина, поскольку отсылает к гипнотическому эффекту, который обусловлен, прежде всего, регистром Воображаемого. Направление анализа можно наметить в сторону, противоположную гипнозу. Если пустая речь — это за-говор, под чарами которого находится субъект, ему заговаривают зубы — лишь бы не проговориться, то полная речь — это раз-говор, который оказывает действенный бессознательный эффект, о котором можно судить лишь косвенно и в последействии, но не на почве сознательного впечатления. Можно сказать, что нередко человек в анализе продвигается в этом направлении, и постепенно ему становится всё менее интересно пустословить о своих сиюминутных смыслах, драмах и переживаниях. Нередко в анализе происходит так, что для человека открывается нечто гораздо более интересное — то, что происходит на Другой сцене, то, что он может особенным образом слышать и толковать в процессе аналитического раз-говора. Наверное, можно сказать, что чем больше для такого раз-говора места, чем больше интереса к Другой сцене, тем «полнее» речь. Является ли эта «полнота» ориентиром на пути? Этот вопрос относится к рубрике «завершение анализа», то есть того, как вообще можно осмыслить и представить конечный пункт. Скажу сразу, что и здесь не обойдётся без диалектики, поскольку формула примерно такая: всякий конец есть новое начало. Поэтому всякий анализ и конечный, и без конца, о чём, собственно, и говорит нам заголовок одного из последних текстов Фрейда, если его нормально перевести с немецкого. В текстах Лакана разных периодов рубрика «завершение анализа» имеет богатое наполнение, поскольку это вопрос клиники. Жак-Ален Миллер очень любит этот вопрос «завершения», с которым можно проследить виражи и перекруты лакановской мысли, начиная с самых ранних текстов, вплоть до того самого (бес)конца. В период «Римской речи» в эту рубрику хорошо вписывается различие пустой и полной речи. В Семинаре III «Психозы» Лакан скажет что-то типа: «сначала субъект говорит о себе, но не с вами, затем с вами, но не о себе, и только когда он заговорит о себе и с вами, тогда анализ можно считать завершённым». Далее есть направление от бытия к (не)обладанию фаллосом. Концепт пересечения фантазма, где подчёркивается внезапность в противовес поступательности по пути, кстати. Пересечение фантазма как событие, которое нельзя спрогнозировать или запрограммировать. Занимаясь буддистскими корнями лакановского учения, я недавно нашёл разницу между индийским градуализмом и китайским субитизмом, о которой пишет в своём исследовании Поль Демиевиль. Индийский градуализм — более древняя традиция поступательного продвижения в практике, где чётко прописана и регламентирована последовательность шагов и конечный итог. А китайский субитизм появился позже, как ответ на этот индийский догматизм, и далее, с наиболее ярким мастером по имени Ли Цзинь, получил своё развитие в Японии. Субитизм — от лат. subitus, внезапный, как противоположность «постепенному» — это ставка на непредсказуемую случайность, на мгновенное озарение, которое может случиться в любой момент. Просветление здесь — это мгновенный неожиданный скачок, который достигается техниками шока и неожиданности. В лакановском психоанализе пересечение фантазма — это то, что случается внезапно, это не результат поступательного, пошагового приближения по пути достижения цели. Важно, что пересечение фантазма является, в то же время, и завершением его конструкции, фантазм внезапно «складывается», с учётом двусмысленности этого выражения. В этот момент субъект обнаруживает свою позицию в отношениях не с Другим, но с объектом-причиной своего желания. Это момент открепления ответственности за своё наслаждение от Другого, и перевозложение её на себя. Вопрос окончательности этого момента не имеет однозначного ответа, потому что фантазм является одновременно и тем, что конструируется с помощью аналитика, и тем, что является прописанным сценарием, и, при этом, не имеет никакого смысла, тогда как сам разговор о любого рода «завершённости» немыслим в области бессмыслицы. Я веду к тому, что сама идея о движении к чему-то, вписана в логику ограниченной мерности. Поступательное продвижение к завершению анализа, в каких бы то ни было терминах, может быть не более, чем грёзой на голубом глазу. Что не отменяет продуктивность концептуализации вопроса завершения анализа на протяжении всего лакановского учения. Поэтому, твой вопрос «что с тобой должно произойти?» я бы переставил как «что с тобой происходит?», и тогда я бы ответил: «я делаю анализ». Анализ, который учит меня обходиться с моим симптомом и кажимостями. Я делаю анализ, который учит меня обращать внимание на мерность моего мышления, и иметь дело с бессмыслицей и неопределённостью. Непостижимостью, например, того, зачем я его делаю.

В. Л.: Ты подчеркивал несколько раз слово клинический. Оно отсылает к некой медицинской модели, в которой существует патология и некая нормальность. Причём, как говорят многие исследователи, — и это не ускользает от внимательного взгляда — патология и рождается самой классификацией, самим определением нормальности. Почему тебя привлекает именно клиническая модель? Можно же, например, выбрать режиссерскую модель, модель детективного поиска, модель экскурсовода по внутренним пространствам, модель научного руководителя исследования, попутчика и так далее. Тогда можно избежать этого разделения на норму и патологию. Клиническая — одна из многих, причём, она является Доминантой не только в психологии, но и в общественном мировоззрении, что, в свою очередь, вызывает очень много проблем.

С. М.: Это слово из парижской психоаналитической среды. И там оно не привязано к оппозиции нормы и патологии. По этому вопросу достаточно привести одну фразу Лакана: «все бредят». Ещё Лакан говорит, что нет более тяжёлой болезни, чем нормальность. Это же самое четко сформулировано Фрейдом ещё в 1905 году на обложке его первого бестселлера: «Психопатология обыденной жизни». Основание психоаналитической этики зиждется как раз на том, что нормализация субъекта есть его уничтожение. В теории узлов позднего учения Лакана, каждый держится, каждый заузлен, каждый подвязан по-своему, своим сингулярным, то есть — точно не нормальным, не общепринятым, не одинаковым образом… и все бредят, каждый по-своему. Это — основание этической позиции в психоанализе. Ведь, коль скоро все бредят, то ты, врач, не забывай, что ты тоже бредящий. И это — очень важное привнесение, которое поддерживается на уровне государства во Франции. Привнесение психоанализа в психиатрическую клинику. Это слово «клиника» потому в ходу, что в медучреждениях, там практикует множество психоаналитиков, и это очень продуктивно и поучительно для психоаналитика — иметь дело с психотиками в медучреждениях. Также, очень хорошо заметно, насколько для таких пациентов важно психоаналитическое сопровождение, где они могут делать самое важное для своего поиска «как жить». С психоаналитиком они могут говорить и быть услышанными. К сожалению, в России, например, ситуация в психиатрии в этом смысле просто удручающая, я бы даже сказал, губительная. Во Франции очень развито содружество психиатрии с психоанализом, в клиниках организованы все условия для бесед, длительного сопровождения, всевозможные анимационные активности. И там это конкретно называется «клиника» — клиника в медучреждении или клиника как госпиталь, больница. В моем понимании «клиника» слабо связана с различением нормы и патологии, скорее это о том, что мы практически имеем дело с материалом речи анализанта. И, в рамке нашего образовывания в качестве психоаналитиков, мы стараемся это обсудить, а лучше сказать, «побеседовать» об этом. Ты попал в точку с этой классифицируемостью-неклассифицируемостью. Ведь когда мы давным-давно, с твоей подачи, открывали книги Фуко, эта его идея, действительно, перетрясла мозги — сама классификация, собственно, и порождает болезнь. Вот ведь как начинается история безумия и ненормальности. С клинической группой нашего Общества, мы в течение года работали с текстом одной конференции, которая произошла аж в 1997 году. Это «Беседа в Аркашоне» под названием «Неклассифицируемости клиники». Именно неклассифицируемости — они во множественном числе. Текст представляет собой ряд докладов с обсуждениями. В основном там были представлены случаи психотических субъектов, но с вопросами по поводу этой диагностической категории. И вот клиницисты ломали голову, что делать с этой пресловутой классификацией, которая присутствует даже не по отношению к норме, но даже по отношению к бинарности клиники. Ну, то есть к определённости того, что структура может быть либо психотической, либо невротической и третьего не дано. Или дано? Ведь есть лакановский критерий субъективной позиции на стороне психоза или невроза. Это либо форклюзированное, либо действенное Имя Отца. Но опять-таки, у Лакана не бывает всё так просто и однозначно. В его теории, помимо структурализма в его классическом понимании, основанном на различении и классифицировании, есть выраженный переход по ту сторону структуры, где формальная логика и бинарная оппозиция оказываются не у дел. И вот, в 1997 году, в Аркашоне собрались клиницисты, которые взялись за этот вопрос об уместности классификаций в работе с современным субъектом, который всё отчётливее проявляется как в принципе неклассифицируемый. Но если специально обозначить некоторую неклассифицируемость, это ведь тоже, по сути, будет классификацией. Тогда, для разговора о такого рода Новой клинике они привлекают сложнейшие концепты самого позднего учения Лакана и тех авторов, на которых он прямо и косвенно ссылался. В обсуждениях звучат имена Пирса, Фреге, Лейбница. Они пытаются поговорить о том, как с этим быть. Как быть с тем субъектом современности, который уже по ту сторону структуры — там, где уже неактуален разговор об Имени Отца, как единственном и достаточном гаранте символического порядка. В нашу эпоху несуществования большого Другого, психоаналитики стали обсуждать неклассифицируемости нового субъекта, у которого, грубо говоря, нет царя в голове. Уволили царя. Вернее, убили. Сначала бога, потом царя. Грубо говоря, те идеалы, на которых держался субъект невротической структуры, оказались множественно разобщены и девальвированы. Это наша данность, ни хорошая, ни плохая. Психоаналитики принимают её как таковую, задаются вопросом и обсуждают, а как же теперь к этому приладится? Повторюсь, что это в конце 90-х происходило, когда было положено начало так называемой Новой Клиники, которая опирается на самое позднее учение Лакана, и не отменяет, но определённым образом разворачивает и перекручивает вопрос классифицируемости. Это происходит в интересах субъекта, а лучше сказать, в интересах parlêtre, человека-говорящего. В этом и состоит характерная особенность клиники лакановского психоанализа.

В. Л.: Вот о чём хотел спросить. Это, конечно, не к Лакану вопрос, не к лакановской теории, но всё-таки, когда обыватель слышит понятие смерть бога, смерть автора, смерть субъекта, он начинает задаваться вопросами: «Что значат все эти смерти? И почему они действительно актуальны?»

С. М.: Я бы сказал, что это процесс исторический, данностный, опять-таки. То есть, сложно назначить каких-то виноватых или ответственных. Это данность и её динамика. Как можно было бы растолковать, что такое смерть Бога?

В. Л.: Может быть, это всё меньшее присутствие его в дискурсе, например. Но, с другой стороны, сейчас силком насаждается религиозность. Как будто в дискурсе этого присутствует очень много, но с другой стороны, что за этим стоит?

С. М.: Это довольно обширная тема, на самом-то деле. Я сначала сошлюсь, для тех, кто захочет получше разобраться в этом вопросе, на одного автора. Это наш философ и замечательный преподаватель Диана Гаспарян. Я наткнулся на её тексты, когда мне нужен был быстрый обзор истории философии по поводу понятия «субъект». Диана очень внятно периодизирует жизненный цикл этого понятия в философии, вместе с попутной интерпретацией упомянутых тобой смертей. Когда мы говорим о череде смертей бога, автора, субъекта, то хорошо задаться вопросом, а с чего всё это началось, каковы обстоятельства рождения и прочий анамнез? Допустим, что начало положено в античности, когда люди начали, в качестве отдельной, специальной своей деятельности мыслить и формулировать свою философию, и возвели это вообще в приоритет человеческого бытия. Коротко говоря, субъект родился не так-то сразу, даже в античности этого субъекта нужно ещё додумать. По выражению Фуко, «человек — изобретение недавнее». Первые древнегреческие философы, которых принято называть досократиками, исследовали условия возникновения и законы мира, космоса, фюзиса, природы, как порядка существующих вещей, в числе которых располагался человек. И, со временем начинается другой разговор, который изначально затеивают софисты, когда вдруг говорят, что мера всего — человек. Им вторит Сократ. Потом важная веха субъективации — это христианский креационизм и мысль Августина Блаженного, как предтеча картезианского переворота, который, впоследствии, и можно считать моментом рождения субъекта современности. Декарт учреждает и утверждает существование субъекта Нового времени, с опорой именно на мышление и познание. Кульминация истории субъекта связана с философией Гегеля, где Абсолют наделён сознанием, которым наделен человек, где сознание человека — это сознание Абсолюта. А далее начинается философия, которую принято называть неклассической. Это период постепенного упадка, деконструкции субъекта, начало конца его истории. Появляется так называемая «Школа подозрения», первыми учителями в которой, кроме Ницше, принято считать Фрейда и Маркса. Выяснилось, что субъект не свободен в своём мышлении и действиях, но детерминирован экономически, морально-этически, бессознательно — как это выразили впоследствии структуралисты, субъект не самостоятелен, но детерминирован Другим. Подытоживает критику рациональности, познания и мышления субъекта классической философии картезианский тезис в перевёрнутом Лаканом виде: «Где я мыслю, там не существую, а где существую, там не мыслю». Мышление и сознание субъекта оказывается принципиально оторванными от его бытия. Осмысление субъекта в философии экзистенциализма в XX веке приводит к отказу от самого этого понятия, в пользу понятия «человек», бытие которого принципиально неуловимо никакими сетями понятийных моделей. Наиболее радикален Хайдеггер, который избегает опоры на любые, уже разработанные классической метафизикой понятия, и предлагает свою грамматику и терминологию говорения о бытии. Поиск свободы человека — не в измерении его существования, но в измерении его бытия, которое является определяющим для его существования, является гуманистической направленностью экзистенциализма как ответом на сверхдетерминацию субъекта в рамках структуралистских моделей, на стороне которых остаётся проблема различительности субъекта и объекта познания. Психоанализ, вопреки распространённому в среде философов представлению, также даёт свой ответ, который ориентирует клинику современного субъекта на поиск своего сингулярного решения по ту сторону структуры и отношений с Другим. Двигаясь по склону фрейдовской теории влечения и утраченного объекта, Лакан пересматривает структуралистский контекст своего учения, разрабатывая теорию «объекта а». После возвещения Гегеля о конце истории, после возвещения Ницше о смерти Бога, структуралисты и далее пост-структуралисты последовательно констатировали смерть «субъекта», «человека», «автора», «писателя», «читателя», и наконец, «философии». Таким образом, субъект познания и разума, укореняясь в почве античной онтологии, расцветает в эпоху Просвещения и достигает предельной высоты Абсолютного Духа в философии Гегеля. Далее эта монументальная, устремлённая ввысь конструкция постепенно хиреет и клонится к земле, пока не уходит под уровень почвы, превращаясь в корневище, устроенное по принципу ризомы. Когда Ницше возвещает смерть бога, он говорит о конкретном Боге иудо-христианской религии. Он говорит: «друзья, вот это вот всё ваше политически-идеологическое обустройство внушает вам иудо-христианские идеи только лишь для того, чтобы вами управлять, но вы, негодники, уже бросаете верить. И всё сооружение вашего общего жития уже накренилось, а несущая конструкция вообще крякнула». Ницше предвосхитил то, что радикально усугубится только в следующем за ним веке, который в Новой лакановской клинике называется эпохой несуществования Другого — это крах религиозных и нравственных устоев в культуре, потеря идеологии и жизненных ориентиров, глобализация и устранение различий. Кстати, формула Ницше о смерти Бога, является скорее капиталистической, нежели атеистической. Как заметил Лакан, формулой истинного атеизма было бы утверждение, что Бог не мёртв, но бессознателен. Божеством современности стал Капитал. Но это такой фиговый бог — для него нет препятствий, нет невозможного, короче говоря, нет «нет». В формулах лакановских дискурсов есть место препоны между двумя элементами на нижнем уровне. Каждый из четырёх дискурсов выполняет функцию установления социальной связи — именно в силу того, что необходимо эту преткновение преодолеть. А капиталистический дискурс это, по сути, анти-дискурс, потому что он создаёт предпосылку к самодостаточности, оставляет субъекта наедине со своим наслаждением — это вечный и губительный кайф без отношений с Другим. С этим и связаны всё более тяжёлые формы страдания человека-говорящего нашей эпохи. Современные философы, которые уже и философами-то себя не называют, настроены весьма пессимистично и констатируют, как я уже сказал, смерть самой философии. Кожев отметил, что над происходящим нам остаётся только посмеяться, а Фуко добавил, что и то — беззвучно. Ну, а психоаналитикам остаётся работать, учитывая данность эпохи, и принимая и эту смерть в качестве союзника. Если ответить на твой вопрос совсем коротко и просто, то смерть бога — это утрата веры в Другого, той веры, которая создаёт самого человека и которая воссоздаётся в психоанализе как в практике любви.

В. Л.: Вопрос про то, о чём сложно и невозможно говорить, но всё-таки про Реальное. Скажем, у многих вообще нет такого представления о Реальном, поскольку у большинства есть только «реальность, которая дана в ощущениях». Хотя это весьма спорно, потому что мы ощущаем свои нервные окончания, а не реальность. Для тех, кто немного знаком с топикой Лакана, можно ли сказать, что, сталкиваясь с Реальным, человек переживает то, что, может быть, древние мистики называли богом, пустотой? То, что происходит во время сатори? То есть, о чём невозможно потом рассказать, то, что одновременно вызывает ужас и восторг, от проживания которого можно вообще коньки двинуть, потому что организм может не выдержать. Как на это смотришь ты? Можно ли назвать Реальным ощущение, что прозрел, но о чём прозрел — сказать не можешь?

С. М.: Да, вопрос о Реальном извечный. Уже в Семинаре IV Лакан пенял на особенный ажиотаж вокруг этой темы. Тогда он дал примерно такую версию ответа: Реальное — это действенное. Лакан сказал это с отсылкой на леви-строссовский концепт действенности символической структуры. Тогда, в 1956 году, Лакан привёл метафору гидро-электростанции, где сопоставил искусственно созданную машинерию с порядком языка. Речь была о том, что действенный эффект создаёт электричество, которое вырабатывается механизмами, а не само по себе течение реки. Чтобы лампочка действительно зажглась, бесполезно погружать её в бурлящее русло. Также и действенность Реального возникает лишь вследствие работы означающего. В контексте того Семинара Реальное — это действенность Символического. Для разговора о Реальном важно договориться, что прежде всего — это лакановский концепт. Это значит, что зафиксировать однозначный смысл будет затруднительно, да и бесполезно. Лакан делает ставки на такие понятия, которые использует как опорные шарниры для разворачивания и перекрутов своей теории. И сами по себе такие ключевые термины также постоянно меняют свою диспозицию и толкование. Как и многие другие понятия лакановского учения, Реальное не единожды было представлено в новом свете, оставаясь при этом, неизменным по своей неуловимой сути. Можно вкратце упомянуть некоторые смысловые оттенки из разных текстов разных лет, но схватить и удержать главное — всё равно не получится — есть такое впечатление, что Лакан специально об этом позаботился. Итак, навскидку и «например», Реальное: — это, как я уже упомянул, действенное, как эффект работы означающей машинерии; — это структура как-то, что незыблемо в любой перемене, как-то, что неизменно повторяется, как это происходит в мифе, где при каких угодно преобразованиях на уровне смыслового содержания, всегда есть неизменный костяк внесмысловых различий; — это то, что всегда возвращается на то же самое место, и при этом невозможно в символической комбинаторике означающих перестановок — это то, что не перестаёт не писаться; — это случайное, то есть то, что перестаёт не писаться, и расположено в ряду событий, на которые не влияет порядок Символического, то есть касается влечения и наслаждения, но не Желания и Другого; — это то, что вне закона; — это огрызок, кочерыжка, отброс; — это симптоматический остаток; — это узел; — это синтом; — это дыра в Другом; — это одно из трёх «исконных» Имён Отца, а два другие: Воображаемое и Символическое.

Самое замечательное определение Реального я нашёл в Семинаре XXIII, который посвящён Джеймсу Джойсу. Лакан говорит там, что Реальное — это его собственная симптоматическая реакция на фрейдовское изобретение бессознательного, которое есть симптом Фрейда. Другими словами, Фрейд изобретает бессознательное, и это его подвязывание, то есть симптом, как сингулярное изобретение «как жить». И вот тот симптом, который по поводу фрейдовской находки-открытия приобрёл Лакан, он именует Реальным. Такое определение Реального разворачивает прекрасный обзор на самое позднее учение Лакана, где отцовская функция задана уже не Именем Отца, а Отцом Имени, то есть становится функцией именования Реального. Если поверхностно сопоставить даже несколько приведённых мной кратких определений, то может показаться, что они в некоторых местах противоречат друг другу. Но с годами по-читания и толкования текстов, открывается нелинейная логика или даже топология лакановской мысли большей мерности, и постепенно проясняется, что никаких противоречий нет, сплошная восхитительная красота. Кстати, Лакан связывал прекрасное с Реальным. В Семинаре VII он назвал прекрасное последним рубежом, последней защитой, после благого, перед Реальным. Конечно, Лакан вычитал своё Реальное у Фрейда. Например, это фрейдовское жуткое, или это пуповина сновидения, как максимально плотно затянутая сеть означающих в том месте, где её распутать-проинтерпретировать уже невозможно. Это место, подобное сверхмассе чёрной дыры, искривляющей символический континуум времени и пространства. Реальное также — это именно пустота на месте отсутствующей перемычки между мужским и женским, где у человека, в отличии от животного, нет инстинктивного случения. По поводу этой дыры Лакан выдаёт свой известный коан: «сексуальной связи нет». Встреча мужчины и женщины по причине инстинктивной случки невозможна, но возможна из-за любви. А это всегда дело случая, то есть это всегда и неизменно действие Реального. По Лакану, у человека нет инстинкта, который бы спаривал с Другим пола. Есть дыра, провал в этом вопросе, пробел. Зияющая бездна этого пробела — есть Реальное, которое беспокоит, тревожит, ужасает. И каждый по отдельности, по-своему с этим зиянием обходится. Невротик спасается покрывалом фантазма, укрывает эту дыру фантазматическими отношениями с альгаматическим объектом своего наслаждения, инкрустированным в Другого. У психотика такую покрывающую функцию может производить бред, который компенсирует поломку символического порядка. Субъект рождается выбором способа обхождения с дырой Реального. Но для невротика Другой является перечёркнутым Другим желания, а для психотика — дырявым Другим наслаждения — скажем так, для простоты. Ты начал свой вопрос с того, что об этом очень сложно и даже невозможно говорить, вот и получается лишь ходить вокруг да около, очерчивая, тем не менее, контуры дыры этой невыразимости.

В. Л.: Смотри, попробуем так, вот когда пытаешься пересказать какой-то сон, скажем, не совсем такой отчётливый и кинематографический, а как это чаще всего и бывает, пытаешься рассказать нечто увиденное, но понимаешь, что всё равно не передаешь то, что ты увидел, пережил и так далее. Что пытаешься рассказать нечто слишком потусторонее для этого языка, что не удаётся описать словами. Это ли опыт встречи с Реальным?

С. М.: Это же касается любого человеческого опыта в принципе.

В. Л.: Тогда человеческий опыт реален?

С. М.: Человеческий опыт реален в речи. В том же самом Семинаре IV Лакан сравнивает пришествие в мир Святого Духа с внедрением в природу означающего, с перекрытием русла реки машинерией Символического порядка. И тогда, говорит Лакан, самое что ни на есть действенное и материальное — это означающее. В период поздних Семинаров на эту тему появляется его неологизм motérialisme, играющий на созвучии matérialisme, материализм, и mot, слово. В общем, Лакан подчёркивает, что в бессознательном реально действует слово, вкроенное своими буквами в тело. Получается, что речь является той самой материальной ценностью, которую производит человек с помощью своего тела. Ведь мы говорим «всем телом», резонируя всем телом. Это урезоненность и, в то же время, урезанность нашего бытия. Это то, что слышит и воспринимает как резонанс в своём теле другой, а львиная доля воспринятого проходит мимо всякого осознования и смысла. Именно в этом психоаналитическая практика — в живом присутствии двух говорящих существ, где самое важное происходит не в сознании и понимании, а на уровне реального воздействия слова на тело. Вот, например, сновидение, которое рассказывается психоаналитику, это, в первую очередь, речь, которая материализуется, производится в особых условиях. Скажем грубо — это ритуал говорения внутри сеанса. Подчеркнём, что сеанс — это не абы что. Это ритуал. В связи с этой ритуальностью, к слову, обнаруживает себя проблема дистанционного психоанализа, который часто рискует оказаться в ряду обыденных хлопот. Чтобы сделать сеанс в кабинете, нужно до него добраться, дождаться приглашения, вернуться после сеанса к обычной жизни. В общем, есть некоторая церемониальность, есть готовность посвятить время и особое отношение — всё это, вкупе, создаёт ценность и серьёзный подход к делу своего анализа. А когда человек, как это часто бывает, начинает сеанс, просто нажав кнопку своего гаджета, а сам ещё допивает утренний кофе или вечерний чай, это уже мало похоже на важное дело, которое выпадает из ряда обыденных вещей. Но такова, опять же, особенность нашей эпохи. И для каждого аналитика возникает вопрос, как с этим обходиться. Представители «старой гвардии», как правило, стремятся сохранить «ламповый» режим воплощённого присутствия, но есть и те, кто комбинирует или вообще практикует только онлайн, ведь и сам субъект становится всё более «онлайн». Возвращаясь к тому Реальному, которое не удаётся передать в рассказе о сновидении. Именно таким образом это Реальное в том рассказе и звучит — как нечто невыразимое, что остаётся по ту сторону слов в процессе производства речи, адресованной аналитику. Лакан вычитал в «Толковании сновидений» Фрейда, и особенно подчеркнул мысль о том, что желание сновидения по большому счёту одно — это быть рассказанным. В кабинете это может означать простую вещь — рассказывая о сновидении, анализант меньше цензурирует свою речь, легче ассоциирует, больше позволяет себе говорить о том, «что не надо бы». Например, анализанту проще проговорить сюжеты, связанные с насилием и сексуальностью, когда это происходит в сновидческих сценах. Но прозвучат-то эти слова в кабинете, и прорезонируют в двух телах, что может привести к действенному эффекту. Это может стать опытом приближения к Реальному, которое гораздо более доступно на Другой сцене сновидения. Проще говоря, в анализе мы не охотимся за тем, что «на самом деле» приснилось, важно, как это развернётся в речи. Точно так же Фрейд, работая с первыми анализантками, очень быстро понял, что объективная достоверность травматичного события не столь важна, как содержание речи о нём. Психоанализ имеет дело не с воображаемой «объективной» реальностью, но с действенным психическим Реальным.

В. Л.: Тогда немного более масштабный вопрос. Если следовать тому, что ты говоришь, речь порождает то, что мы воспринимаем, тогда как бессознательное структурировано как язык. То есть, мы воспринимаем, постоянно всё называя. То, чего нет в речи, того не может быть в органах чувств, скажем так. Опять же, рассказывая о чём-то, например, рассказывая сновидение, человек говорит: я вижу себя в своей комнате. Сразу возникает вопрос: «откуда ты знаешь, что эта комната твоя?» Для того чтобы понять, что эта комната твоя, тебе нужно воспроизвести как минимум несколько картинок, где ты там был в детстве, в юности и так далее. Да, мне об этом сказал мой отец. А ты уверен, что это твой отец? Ну, не в том смысле, что генетически, а в том смысле, что вот откуда ты знаешь, что это твой отец? Тебе опять же нужно обратиться к опыту, там сотни воспоминаний, где он называл тебя сыном, ты его отцом и так далее, и так, рассказывая только об одной комнате, невозможно остановиться, потому что, объясняя одну вещь, нам нужно объяснить весь свой опыт, скажем так, и тогда получается, что весь этот опыт — это чисто символическое производство, но с другой стороны, не помню, кто об этом писал, голос первичен, язык вторичен, то есть человек первобытный, может быть, что-то там говорил, называл, и пока не было названия, что дуб и берёза разные, это просто было одним и тем же деревом. И голос возможен только в воздушной среде. Где-то на других планетах, к примеру, это невозможно. То есть, мыслить так же какой-нибудь инопланетянин тоже не может, если он вообще есть. И в этом смысле мы приходим к солипсизму. Солипсизму, где дискурс порождает всё, что происходит. С другой стороны, непонятно, когда это могло возникнуть в той самой сингулярности. Я силюсь это всё воспроизвести, но сложно. Ухватил ты, о чём речь?

С. М.: Да, попробую сформулировать, как это мне представляется с точки зрения лакановской теории. С одной стороны, да, «символ убивает вещь». Или скажем так, называя вещь, язык лишает её бытия. Мы можем просто сказать «слон», чтобы сослаться на это животное, и уже нет нужды в физической представленности его тела, как реальностного объекта. Более того, ещё в античности, по-моему, схоласты подчеркнули отрыв слова от материального предмета. То есть давно известно, что нет никакой предзаданной связи между объектом и его именованием, тем, как он звучит в речи. Это легко понять, заметив, что одинаковые предметы на разных языках совершенно по-разному фонематически выражаются. Связаны между собой не название и предмет, а название и понятие — эту связку, которая, впрочем, также произвольна, а не предзадана, подчеркнул ещё Фердинанд де Соссюр. По его теории лингвистического знака, язык населён такими связками означающего, как акустического образа, и означаемого, как понятия. То есть на стороне структурной лингвистики закрепляется постулат, который ты упомянул: для человека-говорящего того, чего нет в языке, не существует в плане бытия. Остаётся только другое, вне-природное хайдеггеровское Бытие, которое живёт в доме языка, вследствие чего является структурированным архитектурным решением своей обители. И это только половина беды, поскольку касается Сущего объектов. Полная беда обнаруживает себя в отношении самого человека, который мышлением и речью не только сопрягает Бытие и Сущее (по Хайдеггеру), но и сам (уже по Лакану), своим говорящим и наслаждающимся телом, сопряжён с тем измерением животного бытия, которое было убито означающим для последующего воскрешения в статусе субъекта, прописанного уже по адресу дома Бытия. Так вот, пусть Лакан и не сразу ставит на этом жирный акцент, но в определённый момент делает это отчётливо — не всё сводится к словам в языке. Вернее, не всё сводится к смыслу слов, который рождается благодаря структуре языка. Да, бессознательное структурированно подобно языку, но ещё, дополнительно, есть «не всё». У человека говорящего есть кое-что внеязыковое, и при этом с языком неразрывно сопряжённое, поскольку случается задним числом, в результате смертельного удара, который наносит означающее плоти. Обозначим это как проблему сопряжения не хайдеггеровского Бытия и Сущего, но лакановского бытия и означающего, которое случается в моменты мерцания субъекта. Смерть-возрождение субъекта случается в момент обхождения с исконной травмой, наносимой языком телу. Когда актуализируется ущерб, наносимый означающим бытию, которое отныне, то есть с самого начала времён, останется заключённым в своей принципиальной нехватке. Это буквально высекание фунта плоти с отрывом и утратой куска, аватаром которого становится объект-причина желания. Таким образом, исконно искалеченная плоть оказывается преображённой в тело символического. Лакан называет эту случайную во всяком случае операцию — инкорпорацией означающего. Выбор способа обхождения с первичной убийственной травмой порождает субъекта определённой структуры. Аутист выберет подмораживать это травмирующее означающее, но, как следствие, и сам окажется ограниченным в своей субъективности, в своей представленности в языке. Шизофреник продолжит испытывать травмирующее воздействие означающего, которое останется Реальным и неопосредованным Символическим Другим, поэтому субъект этот не соберёт воедино даже образ своего Я и образ тела, отдавая разрушительному воздействию отдельные и разобщённые фрагменты. Параноик сконструирует бред, невротик — фантазм. Любая клиническая структура представляет собой тот выбор, который сделал и, тем самым, утвердил себя субъект. С субъектом этого выбора имеет дело психоанализ, поэтому горизонт клиники расположен по ту сторону структуры, вне классификаций, диагнозов и схем. Я опять забыл, с чего начал, мы ведь говорили про Реальное, да?

В. Л.: Про дискурс, который задает рамку для восприятия.

С. М.: Да, да, про эту большую проблему сопряжения жизни и смерти, бытия и означающего. Грубо говоря, Лакан на протяжении всего своего учения занимается этим вопросом, предлагая всё новые и новые концепты, аспекты и развороты своей мысли, чтобы осмыслить этот сплав, шов или, скорее, узел, который подвязывает речение человека-говорящего. Все ключевые теории Лакана можно представить в качестве подходов именно к этой проблеме. Начиная с самых ранних «Семейных комплексов», «Стадии зеркала», нескольких тактов теории фантазма, дискурсов, формул сексуации, и, наконец, синтома. В определенный момент Лакан, отвечая на вопрос журналиста (в интервью под названием «Радиофония»), резко заявляет, что термин «структурализм» в психоанализе — не чета тому другому «структурализму», который стал так популярен. Ключевое отличие — психоанализ не мыслит структуру без тела и без Реального его наслаждения. Короче говоря, если хайдеггеровский Dasein проживает по прописке в доме языка, то Лакан это никак не оспаривает и не опровергает, и даже здорово опирается на структуру языка в период первых Семинаров, чтобы «вернуть достоинство речи» в аналитическую практику. Но Лакан всегда добавляет своё «не-всё». Для него практически актуальным является другое бытие, пусть оно будет у нас, в отличии от хайдеггеровского с маленькой буквы, это бытие живёт дикой жизнью, вне стен благоустроенного дома Языка. Но для осмысления заглавности этой первой буквы, важно принять во внимание топологическую модель экстимности, где самое внешнее, чуждое и потустороннее оказывается самой внутренней, интимной сердцевиной. Такая топология может объяснить, каким образом топкой, очагом, реальной причиной Желания оказывается то, что устройству дома языка принципиально гетерогенно и немыслимо. Можно продолжить эту метафору и сказать, что дело анализа — печное, состоит в том, чтобы помочь субъекту обойтись с пламенем Реального, чтобы и согреться, и не угореть, и хату не спалить. Это обхождение с наслаждением, которое не вписывается в архитектуру символического, не встраивается в цепочки означающих, не опосредуется и не регулируется ими. Такое представление важно для клинического осмысления того, что мы делаем в анализе. Потому что, ещё раз, игры, смыслы и цепочки означающих важны на первом такте анализа, когда важно развернуть их максимально широко, чтобы выявить максимально подробно, каким именно образом обустроился этот отдельный человек-говорящий в языке, как в доме Бытия. Или, может быть, он вообще лишь иногда в него заглядывает. Или ютится где-нибудь на заднем дворе, или на чердаке, или в какой-то полуразрушенной части. Сначала нам важно разворачивание речи и смыслов, но только для того, чтобы в итоге засечь, где они сбоят, где они натыкаются на невозможное, где субъект имеет дело с бессмыслицей, с которой, как раз, и старается как-то справиться, и его попытки стали очень дорогими, они приносят ему страдание, раз он у нас в кабинете уже. Грубо говоря, в анализе мы подходим к тому, чтобы сделать способы обхождения с разрушительным наслаждением более приемлемыми, мы ищем в речи анализанта возможности для новых изобретений и изделий, которые помогут ему установить отношения с Другим иначе. Бытие не формализуется в смысл, оно выражается в бессмыслице. А для современного человека — это отдельное огромное упражнение — делать что-то, не понимая смысл, не зная в точности, для чего, почему и, главное, зачем? Собственно, на этом его невротические симптомы и держатся, и одна только практика делания чего-то без причины, способна его исцелять. Раньше было много форм такого рода ритуальной, процессуальной практики, а сейчас такие упражнения сильно не в тренде утилитарного потребительства.

В. Л.: Смотри, я замечаю, что ты, и не только ты, а многие люди, которые занимаются психоанализом или философией, избегают отвечать напрямую от себя. Очень много отсылок. Вот у Лакана в таком-то семинаре сказано так, а в другом эдак, а у Хайдеггера ещё как-то. А почему тебе не сказать: «а у меня вот так»? Почему ты обращаешься к этим узловым авторитетным фигурам?

С. М.: Не знаю, может, не дорос ещё до уровня авторитетных фигур.

В. Л.: А как Лакан решил, что он дорос? Это же просто дерзость — взял на себя смелость и сказал «я считаю так»?

С. М.: Да, это замечательный вопрос. Действительно, почему я ссылаюсь то на Лакана, то ещё на кого-то? И зачем это в принципе делается?

В. Л.: Здесь даже читатель книги может сказать, что этот человек не имеет собственного мнения. Мы-то с тобой понимаем, что «собственное мнение» — это тоже весьма сложная категория и уловка. Но, всё-таки, у тебя почти на все вопросы есть цитаты или отсылки к Лакану или кому-то ещё. И читатель может, например, подумать: «а, это книжный человек, книжник-фарисей, нет никакого собственного мнения, собственного опыта» — и так далее. Всё как по учебникам, так сказать.

С. М.: Не могу знать в точности, как обстоит это дело у других твоих собеседников, попробую потолковать со своей колокольни. Во-первых, сложно назвать работы Фрейда и Лакана учебниками, поскольку, если они и представляют своего рода учение, то оно сугубо анти-догматическое. Скорее, это тексты, передающие особый стиль мышления, они учат нелинейной логике и обращению с неполнотой в неопределённости. Когда я ссылаюсь на какую-то психоаналитическую идею, это всегда имеет потенциал творческого толкования, которое я выговариваю в акте своей речи. Это я, как субъект этого акта, беру буквы Фрейда и Лакана. У меня безусловно, есть перенос на эти имена и тексты, которые я постоянно упоминаю, которые настолько сложны, что без настоящего интереса, а лучше сказать, без любви, могут принести лишь мучение недопонимания и укрепить чувство беспомощности. Фрейд, Лакан, Миллер — помогают мне делать анализ, помогают держать речь и практически ориентироваться в происходящем со мной как на кушетке, так и в кресле аналитика. Первым условием психоанализа являются отношения под переносом, то есть отношения любви. Первым условием образовывания аналитика является любовь к психоанализу, желание его делать. Я бы сказал, что читателя определённой структуры будет раздражать или, наоборот, кстати, заражать не отсутствие у меня моего собственного мнения, а вот это самое непонятное желание. Почему? Потому что это моё желание затронет его желание, его нехватку в отношениях с Другим. Ведь желание — это желание Другого. Короче говоря, тревожный сигнал в виде реакции поступит, скорее, со стороны инстанции собственного Я, которое обнаружит перспективу нехватки своей полноты. Что до меня лично, то, пока что моя тревога кастрации достаточно унялась, и вопрос обретения моей независимости от мысли Фрейда и Лакана не столь актуален — более того, возможность учиться у них на данный момент мне вообще кажется неисчерпаемой и без всякой необходимости отказаться от «себя» или «своего мнения».

В. Л.: Рассматриваешь ли ты перспективу, когда ты перестанешь делать отсылки к кому-либо? К Лакану, к Фрейду? Это будет исцеление?

С. М.: Я бы связал перспективу исцеления не с прекращением отсылок, как таковых, а с тем, что Кастанеда назвал «контролируемой глупостью», то есть со способностью оставаться собой, по-настоящему выбирая какой-то конкретный путь дурака: психоанализ, философию, науку, здравый смысл. Один поздний Семинар Лакана называется «Неодураченные блуждают». Неодураченные — это как бы умные, скажем, для простоты, это те, кто не контролируют глупость, а пропадают в ней. В общем, по-моему, упоминание чужих имён может означать противоположные, по сути, вещи, в плане обретения или потери себя. Можно за счёт ссылок на авторитеты поддерживать умный и целостный образ, а можно, напротив, расстраивать «неодураченность» собственного Я в поиске потери себя на пути субъективации. На пути стирания личной истории, если на авторитет Кастанеды опять сослаться. По Лакану, блуждают, бредут и бредят все, но по-разному, а психоанализ — это контролируемая паранойя. Сюда же вплетается мысль Фрейда о том, что бред — это не болезнь, но попытка исцеления. И ещё одна его же мысль о том, что каждый кроит счастье на свой собственный фасон. Кому-то в его блужданиях помогают какие-то приспособления типа костылей, Фрейд или Лакан, например.

В. Л.: Тогда вопрос, с которого мы начинали, куда ты движешься. Не есть ли это тот горизонт, где ты сможешь отбросить костыли?

С. М.: В нашем разговоре про отсылки и костыли, я хотел бы опереться на ещё одну концепцию Лакана про две операции, которые он логически увязывает и называет отчуждением и сепарацией. В этих терминах ты спрашиваешь про сепарацию, то есть про отделение или отбрасывание, подобно костылям, тех знаний и имён, в которых субъект отчуждается, когда с одной стороны он, с помощью какого-то набора означающих, себя оформляет и представляет, но с другой стороны, рискует полностью растворить в этих подпорках своё бытие, свою самобытность. Так вот, по Лакану, сепарация — это ответ на отчуждение, выход на новый виток, это рождение на втором такте перерождения субъекта. Сепарация — это возврат с перекрутом в исходный пункт. Как мы сейчас вышли к тому же вопросу, с которого начали, но будем надеяться, что уже на новом витке истины. В принципе, это действительно можно назвать ориентиром для направления анализа. Но здесь важно понять, почему Лакан настаивает, что возврат на такте сепарации не простой, а с перекрутом. Сейчас попробую объяснить это, хотя бы, в первом приближении. По простому представлению сепарироваться — означает отделиться, выйти из-под влияния, зависимости, иногда даже гнёта. В этом смысле, психологи говорят о сепарации от матери, родителей, дурной компании, секты. Есть ещё такое выражение «выйти из чата», то есть сказать «чао», «хлопнуть дверью». Так вот, по Лакану, сепарация не предполагает разрыва связи, но скорее наоборот налаживает её. Дело не в том, отделиться или отделаться от Другого, от какого-то сообщества, авторитета, идеологии — в пределе — от самого языка. Дело в том, чтобы распознать свой собственный объект наслаждения, который приписывается Другому, для того, чтобы списать ответственность с себя. Если субъект принимает ответственность за отношения с объектом своего страдания-наслаждения на себя, это здорово облегчает налаживание связи с Другим, который оказывается отделённым от выделывания симптома. Сепарация подразумевает отделение, выделение от Другого объекта своего страдания-наслаждения, который определяется также, как объект-причина Желания. Сепарация, в клинической перспективе, приводит к распознанию, в качестве своего партнёра, не Другого, а своего собственного симптома, порождаемого отношениями с этим объектом, называемым в лакановском учении «объектом а». То есть, ещё раз: чтобы субъекту преодолеть отчуждение и переродиться, необходимо отделить от Другого объект своего наслаждения — так можно обозначить суть перекрута лакановской сепарации. Короче говоря, нет никакого проку от противостояния авторитетам, ведь очевидно, что всякий протест только укрепляет их власть. Как нет более продуктивной формы религиозности, чем богоборчество. Как нет более надёжного цемента для политического режима, чем ярая, громкая и тупая оппозиция. Но есть прок от того, чтобы задаваться вопросом о своём наслаждении на полях этих браней. Короче говоря, может, костыли-то ни в чём не виноваты, и не обязательно их отбрасывать? Чтобы оставлять себе возможность вступать в сообщества по модели и году выпуска, например. Может быть, стоит рассмотреть костыли не в их поддерживающей и, одновременно, ограничивающей функции, но в том, что они создают повод для налаживания социальных связей в клубах по интересам, например?

В. Л.: Если говорить о костылях, есть простая и понятная метафора. Из «Трёх мушкетёров». Когда на месте назначенной дуэли Атос, Портос и Арамис одновременно встретили Д’Артаньяна, каждый из них обосновал, почему он собирается драться. Атос сказал что-то про честь, Арамис, про богословский спор, а Портос ответил так: «А я дерусь, потому что я дерусь». Если отбросить контекст, в котором это было сказано, то «дерусь, потому что дерусь» — вот, наверное, позиция, отбрасывающая все костыли, и не нужно ничего объяснять какими-то придуманными мотивациями.

С. М.: Ну, смотри, так же ведь можно ответить про костыль. То есть — я использую костыль, просто потому, что я использую костыль. И вообще. Это не костыль никакой, а доска для сёрфинга на волнах коллективного бреда.

В. Л.: Да, ловко!

С. М.: Возможно также, что я повторяю имя Лакана, не потому, что нахожу гениальной его мысль, не потому, что меня впечатляет его образ беспощадного к тупости интеллектуала и блестящего практика, а потому, что на уровне звучащих фонем, на уровне побуквенных краёв, это имя затрагивает субстанцию наслаждения реального моего тела. А ещё может быть, что я говорю не «от себя», чтобы сепарироваться от отчуждения в самом вопросе, поставленном таким образом, и пытаюсь одновременно использовать его как повод подержать речь о том, что мне более интересно.

В. Л.: Да, получилось занимательно и для меня, и, будем надеяться, для читателей. Спасибо за беседу!

С. М.: Влад, спасибо тебе за приглашение. Для меня это возможность ценной дани, ведь в 2007 году, благодаря тексту первых Хроник, я очутился в твоём Магическом Театре, и это стало началом моего Пути в практике. Жду с нетерпением новые главы. Был рад встретиться и пообщаться!