1.     Je ne cherche pas, je trouve

В полемике с идеей «поиска» в модернистском искусстве Пикассо заявляет:

❞ Я едва понимаю важность слова "исследование" в связи с современной живописью. По-моему, искать — ничего не значит в живописи. Важно — находить.

Это прозвучало в интервью 1923 года «Picasso Speaks» для журнала The Arts, New York и затем разошлось в разных вариантах, в том числе в советской прессе (журнал "Огонёк"), где заявление звучит наиболее прямо:

❞ Меня обычно принимают за исследователя. Я не ищу, я нахожу.

Эта «анти-исследовательская» позиция звучит как вызов эпохе, которая превозносит поиск и прогресс в погоне за кажимостью. Пикассо же всю жизнь отказывался от романтического образа художника как вечного «искателя» какой-то чистой истины или окончательной формы. Для него важно было не блуждать в миражах, а сталкиваться с тем, что уже дано в материале, в жесте, в его собственном акте творения.

Лакан упоминает именно эту фразу Пикассо в самом начале Семинара XI, когда говорит о Встрече субъекта с Реальным, когда различает в повторении automaton символического и tuche Реального.

В приближении к Реальному субъект лишается опоры на кажимость, интересующего его миража желанного и всегда ускользающего объекта, но напрямую в своём опыте сталкивается с тем, что нашёл и теперь ищет способы как это выдержать, как обойтись с избытком тревоги/наслаждения от этой Встречи.

Художник, который «ищет», ещё зачарован мифологией своего желания Другого, тогда как тот, который «находит», уже имеет дело собственным Одним наслаждения в своём акте, стиле, симптоме.

В психоаналитической перспективе «я не ищу, я нахожу» маркирует переход со склона смысловой интерпретации негативной и неизменно лживой истины желания, которая обусловлена нехваткой, на склон чтения сингулярной достоверности наслаждения в букве вне-смысла.

Аналитик в результате такого перехода уже не ищет смысла, блуждая в кажимостях, но находит действенную материальность говоримого и возвращает её, направляя анализ к Реальному.

В клинической перспективе приведённое различение относимо ко многим категориям блуда/прелюбодеяния, таким как «поиск» партнёра, аналитика, школы, метода, пути развития и пр. Коротко говоря, «искать» можно и долго, и достаточно безопасно (в смысле, оставаясь в укрытиях кажимостей, не приближаясь к Реальному).

2.     То, что не лжёт

В летнюю пересменку 2026 года Артель БФЛ взялась за несколько давно отложенных до лучших времён текстов. В том числе за эпохальную статью ЖАМа «L’économie de la jouissance» («Экономика наслаждения»), которая появилась на основе заключительных лекций курса «Choses de finesse en psychanalyse» («Тонкости в психоанализе») в 2008–2009 учебном году и была опубликована в «La Cause freudienne», № 77 (2011).

Помимо множества других замечательных уточнений, ЖАМ противопоставляет в довольно неожиданной (и близкой приведённой выше позиции Пикассо) манере клинику желания и наслаждения, когда именно последнее оказывается незыблемой, наличной, находимой твердыней на фоне первого по своей природе своей призрачного, ускользающего и бесконечно искомого, и, в конечном итоге, лживого.

Речь о том, что желанный объект, будучи манящим образом, обещает избавить от нехватки и дальнейших поисков, но по-сути всегда оказывается «не тем», всегда оказывается рассеивающимся миражом, вместо которого тотчас появляется новый. Именно в этом метонимическом отношении ЖАМ называет желание лживым и делает отсылку к знаменитому казоттовскому сюжету, упомянутому Лаканом в Семинаре IV.

Во «Влюблённом дьяволе» Жака Казотта желанным объектом рассказчика является его возлюбленная — прекрасная блондинка Биондетта, она становится влекущим его миражом, «маленьким мирным оазисом удовлетворения», как говорит о ней ЖАМ. Но сей очаровательный образ вдруг оборачивается безобразной верблюжьей головой дьявола, произносящей по-итальянски «Che vuoi?»  («Чего ты хочешь?»).

Этот вопрос разрывает кажимость миража — в место фантазматического упокоения вторгается тревога, вызванная невыносимым вопросом желания Другого. Биондетта только казалась объектом-ответом, но как и любой другой желанный образ, она лишь зыбко прикрывала дьявольскую брешь нехватки Другого.

С этой же стороны ЖАМ упоминает «Странного ангела» Эдгара По, где ангел является не в прозрачном величии откровения, а в комической и тревожной чуждости: он говорит с отчётливым немецким акцентом. Также как у Казотта дьявол говорит фразу на итальянском в тексте, который целиком написан по-французски, у По ангельская фигура помечена чужестранным произношением (вспомним здесь Воланда).

Ангел и дьявол оказываются двойниками. Оба вещают явление иной истины; оба несут в себе странность, которая мешает принять эту истину за окончательную. Желание-нехватка ищет ангела — прекрасного, возвышенного, спасительного объекта. Но ангел приходит с акцентом, а красавица принимает дьявольский лик. Желание неотделимо от этого театра масок, сбоев и превращений.

На этом фоне ЖАМ приводит знаменитую формулу режима Виши — «La terre, elle, ne ment pas», «земля, она, не лжёт», — придуманную спичрайтером Петена Эммануэлем Берлем. Формула даёт нечто простое и несомненное: землю, корень, природу, истину вне словесной путаницы. ЖАМ опирается на эту конструкцию, делая свой докрут, у него не «земля не лжёт», а «наслаждение не лжёт».

Эта формула не означает, что наслаждение — благой природный ориентир или новая полнота бытия. Напротив, наслаждение может быть мучительным, постыдным, разрушительным, избыточным. Оно вовсе не обязано быть удовольствием. Но оно не лжёт в другом смысле: оно надёжно проявляется в повторении.

Субъект может говорить, что хочет любви, свободы, успеха или покоя. И всё же снова попадать в унижение, проваливать свой успех, выбирать невозможное, превращать близость в конфликт. Его желание возводит новые воздушные замки, полные миражами того, что он ищет. Но симптом вновь и вновь показывает, где именно он наслаждается.

Желание увлекает в бесконечный поиск ответа. Наслаждение прямо показывает то, что уже может быть найдено и находится в симптоме. Оно просто (воз)вращается в одном и том же месте, а, вернее, субстанции.

3.      Субстанция Лакана
от Аристотеля, Декарта и Спинозы (I–III)

Чтобы обозначить, где именно наслаждается человек, ЖАМ в «Экономике наслаждения» делает шесть (VI) отсылок к философскому знанию и последовательно разворачивает ключевые термины против их исходного употребления.

I. Аристотель «Категории»  
ousia / hypokeimenon
путаницу между ними Лакан считал «особенно вредной»

Hypokeimenon — субстрат, то, что «подлежит» предикации; буквально «то, что подлежит», подлежащее в грамматическом смысле: пустое место, к которому крепятся предикаты. Латинская калька — subject. Как в фразе «нечто есть красное, тяжёлое, круглое» — hypokeimenon это то самое «нечто», требуемое просто для того, чтобы высказывание вообще состоялось. У него нет собственного содержания — только позиция.

Ousia — сама вещь как она есть, её самостоятельное бытие, то, что делает её именно этой вещью независимо от того, что о ней говорят. Это сущность вещи, откуда латинское substantia — не позиция для предикатов, а то, чему они принадлежат по существу.

Аристотель не разводил эти два термина жёстко — для него hypokeimenon в конечном счёте и есть первая ousia. Лакан у ЖАМа именно здесь и производит различительный разрез: субъект — это hypokeimenon, чистое место, которое требуется, чтобы означающие вообще могли сцепиться друг с другом ($ как стык двух означающих), — но не ousia, то есть не вещь с собственным содержанием, стоящая за этим местом и существующая до речи.

Лакановский субъект — hypokeimenon без ousia: место стыка двух означающих, а не самостоятельная сущность за этим местом. То есть субъект является не вещью в зазоре, а самим зазором, возникающим в момент, когда одно означающее отсылает к другому, и существует он ровно постольку, поскольку длится эта отсылка. Никакой сущности по ту сторону стыка нет — есть только сам стык. Это позиция без сущности.

II. Декарт «Размышления о первой философии»
res cogitans / res extensa

Всё сущее в дуализме субстанций: мыслящей (res cogitans), чей единственный атрибут — мышление, и протяжённой (res extensa), чей атрибут — пространственная протяжённость, то есть тело и вообще материальный мир.

1) ЖАМ: почему субъект не res cogitans?

Декартово cogito прозрачно себе: «я мыслю» гарантирует «я есть» напрямую, без посредников. Лакановский субъект устроен иначе: он не совпадает с мыслью о себе, а возникает только в момент, когда два означающих сцепляются друг с другом в речи — то есть субъект не предшествует речи как мыслящая инстанция, а является её эффектом, производимым задним числом. Поэтому субъект анализа вовсе никакая не мыслящая субстанция, а hypokeimenon без ousia, о котором шла речь выше в терминах Аристотеля.

2) ЖАМ: что остаётся телу?
Res extensa, протяжённая субстанция у Декарта — это тело, определяемое чисто геометрически: длина, форма, движение, ничего больше. ЖАМ не оспаривает эту телесность, но наделяет новым существенным атрибутом «сверх протяжённости» — способностью наслаждаться. То есть, если у Декарта тело было просто вещью среди вещей в пространстве, то тело говорящего существа в анализе определяется тем, что оно наслаждается, является «наслаждающайся субстанцией».
ЖАМ пересобирает дуализм субстанции Декарта «мысль / протяжённость» как «субъект (без субстанции) / тело (с новой субстанцией)», полностью переставляя субстанциальность с полюса мышления на полюс наслаждающегося тела.

III. Спиноза «Этика»
causa sui / Deus sive Natura

Определение из «Этики» (кн. I, опр. III):
❞ Под субстанцией я понимаю то, что существует в себе и мыслится через себя: то есть то, чей концепт не требует концепта другой вещи.

Отсюда у Спинозы возможна только одна и только одна субстанция  [не две, как у Декарта], которой он даёт имя Бога (Deus sive Natura).

ЖАМ описывает всю «Этику» как «вечный шах и мат против читателя»: Спиноза методично доказывает эту единственность, продвигая свои фигуры, пока не остаётся ни одной альтернативы.

ЖАМ опирается на это определение как на отпечаток-негатив. Спинозовская субстанция самодостаточна по определению: она не нуждается ни в чём внешнем, чтобы быть помысленной. Лакановский субъект устроен ровно наоборот — он ни в себе, ни через себя: он происходит от означающего в дискурсе Другого, и меняется в зависимости от интерпретации, то есть требует ровно того внешнего условия, которое у субстанции Спинозы запрещено самим определением.

То есть если субъект хоть немного напоминал бы субстанцию, это была бы субстанция, нарушающая собственное определение, — а значит, снова, он никакая не субстанция.

Первая тройка философских отсылок — Аристотель, Декарт, Спиноза (I–III) — работает на стороне субъекта. ЖАМ трижды показывает, что субъект анализа не совпадает ни с одной из классических субстанциий (он не hypokeimenon-с-ousia, не res cogitans, не causa sui). Для иллюстрации хватило бы и одного примера, но ЖАМ стремиться быть более убедительным, показывая несопоставимость лакановского учения сразу с тремя системами философского знания.

3. Субстанция Лакана
от Гуссерля-Гераклита (IV–V) и апофатики (VI)
+ клинические следствия

IV. Гуссерль «Кризис европейских наук и трансцендентальная феноменология» (последняя, оставшаяся не оконченной работа)

Lebenswelt

Гуссерль — основатель феноменологии, учитель Хайдеггера (тот был его университетским ассистентом). Lebenswelt, «жизненный мир» — исходный, до-теоретический слой опыта, ещё не размеченный суждением; у Хайдеггера в «Бытии и времени» этот же слой отзовётся как бытие-в-мире.

ЖАМ помещает сюда наслаждение: оно «просто затрагивает», прежде чем о нём успевают что-то сказать, — с прямой оговоркой, что это Гуссерль в лакановской, не строго феноменологической редакции.

V. Гераклит

❞ в одни и те же реки мы входим и не входим, мы есть и не есть
DK 22 B12, ср. B91

ЖАМ делает отсылку на исток этого слоя Lebenswelt/ бытия-в-мире у Гераклита, который использует образ потока элементарного переживания, текущиего ниже любой дискурсивной формы, ниже даже того, как формируется восприятие. Отсюда и его статус того, что нельзя выразить словами, но только пережить.

То есть, по ЖАМу, Гуссерль даёт понятию имя (до-предикативное), Гераклит — образ (поток). Вместе (IV–V) — статус наслаждения до его схватывания языком.

V. Апофатика

О Боге в негативной теологии нельзя сказать позитивно, что он есть, — можно только очертить его через то, чем он не является.

ЖАМ переносит этот ход впрямую на реальное Лакана: «как только вы говорите, что это такое, вы уже промахнулись». Наслаждение — не реальное, но также определяется только через очерченный отрицанием контур.

То есть если субъект вычтен из субстанции (I–III), а наслаждение помещено до языка (IV–V), то VI опрелеляет способ говорить о наслаждении: только через «не то» и «не это».

Клиника. Субъект ≠ Субстанция.

Всё, что Лакан отнимает у субъекта как субстанции, переходит на сторону тела. При этом лакановская «наслаждающаяся субстанция», как таковая, остаётся за скобками всех шести систем философского знания. Такое различение имеет значимые клинические последствия.

Если бы субъект был субстанцией — вещью с собственной сущностью, скрытой за симптомом, — задача анализа состояла бы в её обнаружении, в том, чтобы докопаться до «того, кто я на самом деле», расшифровать желание до последней, истинной версии себя. Это модель, на которую опирается наивное чтение психоанализа как обнаружения скрытого смысла.

Но раз субъект есть hypokeimenon без ousia, то такой сущности для обнаружения просто нет. Пасс, как предел продвижения анализа, не открывает истину о субъекте — он открывает, что истина лжива, а смысл есть кажимость, потому что искать за симптомом «настоящего себя» означает искать ousia там, где показано её структурное отсутствие. Единственное, что в этой конструкции имеет хоть какой-то субстанционально устойчивый статус — это не субъект, а тело говорящего существа, которое наслаждается в том, что возвращается, повторяется, фиксируется в симптоме. Именно на это измерение вне-смысла ориентирован анализ в его позднем, лакановском повороте.

Отсюда практическое следствие. Анализант приходит с вопросом «кто я» и «чего я хочу», имея в виду в месте субъекта субстанцию, которую можно выявить и предъявить. Анализ отвечает не ожидаемым «вот ты тот-то и такой-то», а смещением фокуса с поиска сущности за кажимостным фасадом к нахождению того, как это тело уже наслаждается, вне-смысла и кажимости, независимо от того, что о себе рассказывает субъект.

Это направление психоаналитической практики ровно соответствует творческому кредо Пикассо: дело не в том, чтобы искать субстанцию там, где её нет и не может быть по определению, а в том, чтобы находить наслаждение там, где оно уже производится.

фрагмент картины Кустодиева "Купец с деньгами"

 4. Экономика наслаждения. Итак

ЖАМ акцентирует альтернативную перспективу психоаналитической практики, которая отчётливо намечается только в позднем и самом позднем учении Лакана.

Это разворот от вопросов «что это значит?», «какое желание здесь скрыто?», к свидетельствованию того каким способом наслаждается тело.

Желание и смысл остаются важными на своём предварительном такте анализа в случаях невротической структуры. Но именно там смысл изменчив, желание переходит от одного объекта к другому, тогда как наслаждение оставляет и углубляет один и тот же след в симптоме, в повторении, в привязанности/зависимости, от которой субъект страдает.

Именно этом смысле наслаждение «не лжёт», поскольку не сообщает мифологическую истину, но лишь настойчиво возвращается — всё туда же, всё тем же путём, вне зависимости от всяких сознательных представлений субъекта.

Здесь работает формула "Субъект ≠ Субстанция". Субъект мерцает в дискурсе Другого, убивается и воскрешает промеж означающих, представляя собой их, одно для другого, в качестве эффекта языка. Именно поэтому наслаждению негде было бы состояться, если бы всё сводилось к субъекту, как бестелесному эффекту, который по своему определению не обладает и не способен обладать субстанциональностью.

Тогда как для наслаждения необходима телесная консистентность. Отсюда «тело — наслаждающаяся субстанция» (substance jouissante). Это не отдельная «субстанция наслаждения», не скрытая одушевлённая сущность-вещь и не биологический организм-механизм как объект науки.

Речь о живом теле постольку, поскольку оно способно быть затронутым наслаждением, страдать от него, искать его и повторять его собственным, единичным/сингулярным способом. Речь о теле, которое, в отличие от субъекта, всё-таки заслуживает — с оговорками, апофатически, как и было показано, — имя субстанции.

Исконное наслаждение тела не является мыслью или высказыванием. Оно до-предикативно, поскольку имеет место логически прежде, чем субъект наделит его тем или иным смыслом и сумеет сказать «я этого хочу», «я выбираю это» или «я понимаю, почему это повторяю».

Изначально тело уже реагирует, возбуждается, тревожится, избегает, цепляется, получает свою странную удовлетворённость. И лишь затем вокруг этого возникает мифотворческая активность, создающая объяснительные обрамления для повествовательной речи.

Язык вмешивается в тело не субъекта, но parlêtre (говорящего существа) и радикально отстраняет его от природы, разрывая связь с естественным — по формуле Лакана, разрывая сексуальную связь (rapport sexuel) между людьми.

Означающее в любом виде, будь то услышанное имя, запрет, требование, случайная фраза/действие/событие/встреча, — всё это способно оставить клеймо, в форме-контуре которого будет отливаться-локализоваться наслаждение (см. S11, где объект, а = форма либидо).

Наслаждение говорящего существа вне природно, поскольку исконно преобразовано и произведено событием встречи-разреза живой плоти с означающим.

Симптом является наглядным проявлением последствий этого события тела. Человек может ясно осознавать, что некая сцена в его жизни разрушительна: например, он снова выбирает унизительную/губительную любовную связь, срывает/проваливает момент признания, превращает любую удачу в повод для самообвинения. Он может чувствовать себя по-настоящему несчастным и всё же продолжать наслаждаться закреплённым образом.

Анализ здесь же и сразу отказывается от недалёких аргументов рационального-адаптивного толка, типа «мы сейчас с вами во всём этом разберёмся и научим вас как отныне вести себя правильно, чтобы ваша жизнь наладилась». Подобные скудоумные инициативы лежат на уровне «настроим пчёл против мёда». В анализе важна более действенная и гораздо менее очевидная для рационального разума машинерия производства наслаждения.

Чтобы указать на это реальное психическое производство ЖАМ заостряет парадокс, применяя термин «экономики» наслаждения, который в некотором смысле указывает на момент перераспределения и даже управления, НО на уровне принципиально отличном от сознательного «выгодоприобретения».

Каждое говорящее существо находит свой способ перераспределять, канализировать и локализовать наслаждение тела посредством речи, молчания, фантазма, бреда, любви, ненависти, работы, тревоги, запрета, симптома…

Экономика этого рода является предметом анализа в каждом случае по отдельности, и важно учитывать, что она обладает исключительной устойчивостью, не обладая при этом ни смыслом, ни рациональным намерением, ни декларацией, ни обусловленностью образом «себя самого».

В этом ключе аналитик, безусловно, находит как быть хорошим экономистом, и постигает отсутствие универсальных принципов такой практики в первую очередь сталкиваясь с производством своего наслаждения, в первую очередь, в своём анализе.

5. Молекула фантазма

В «Экономике наслаждения» ЖАМ представляет матему фантазма $◇a как химическую формулу молекулы, такую как, например, H₂O для воды или CH₄ для метана. Таким образом он подчёркивает суть фантазма как соединения двух гетерогенных элементов или разнородных атомов: $, расщеплённого субъекта (как атома означивания) и a, объекта-причины (как атома наслаждения). Ромб-пуансон в записи ◇ представляет собой связь-сопряжение между ними.

Отсылка к научной форме записи позволяет ЖАМу различить две степени устойчивости, заимствуя их суть прямо из химии и физики. Связи между элементами на молекулярном уровне относительно слабы, поскольку для того, чтобы перекомбинировать состав, то есть разорвать одни связи и установить другие, достаточно запустить химическую реакцию с помощью дополнительного реагента или повышения температуры. При этом сами атомы, состав и заряд их ядер остаются неизменными.

Связи же на атомарном уровне на порядки более устойчивы. Чтобы изменить состав ядра атома нужна уже не химическая, а ядерная реакция, запускающая его деление или синтез, а это уже процесс, работающий на другом уровне организации материи и требующий несравнимо больше энергии.

По ЖАМу, смысловая интерпретация в анализе действует как химический реагент, не затрагивая элементы $ и a как таковые, но выцеливая их связь в молекуле фантазма, чтобы освободить атом наслаждения от атома означивания. Сопрягающий их пуансон ◇ — это именно то место, куда метит остриё интерпретации.

ЖАМ сравнивает traversée du fantasme, пересечение фантазма, с алхимическим термином, поскольку оно касается разложения соединения на составляющие, а не превращение самой их природы. Поскольку химии ещё со времён алхимии всегда занималась операциями-преобразованиями именно на этом, молекулярном, уровне.

Так ЖАМ размечает переход к позднему учению Лакана, где на место фантазма, молекулы $◇a, заступает синтом S1/a, который выражает собой то, что соответствует у говорящего существа физике ядра Реального. Пуансон ◇ в составе молекулярной формулы фантазма редуцируется до черты, которая сшивает гетерогенные элементы означивания и наслаждения в Un (Одно).

Непрямая отсылка к ядерному синтезу (слиянию лёгких ядер в одно, более тяжёлое, с выделением энергии связи) работает здесь не хуже, чем отсылка к молекулярной формуле фантазма. Различение ЖАМа, проведённое в такой наглядной манере, позволяет лучше схватить практический толк психоаналитической ориентации к ядру Реального и признать насколько недостаточной в этом направлении оказывается смысловая интерпретация.

#znakperemen
#АссоциацияЛакановскогоТолка
#АртельБуквыФрейдаЛакана