текст доклада на Коллоквиуме CRIVA «От изгнания к голосам письма: перевод в сердце переноса» 26–29 марта 2026 года в Триесте 

Одна стоическая сентенция гласит: Exilium vita est — «Жизнь есть изгнание». Известно, что Виктор Гюго, изгнанный в 1856 году, выгравировал это выражение над дверью своей столовой. Его друзья удивлялись суровой мудрости эпиграфа в доме писателя, пока не выяснилось, что Гюго читает эту надпись по‑своему: exilium est vita, «изгнание есть жизнь». Такой авторский перекрут позволяет подойти к драме изгнания с другой стороны.

Четыре пункта изложения:

1. Латинская этимология и лакановская пара отчуждение/сепарация как формализация изгнания в отношении субъекта и объекта.

2. Парадокс Unheimliche в отношении голоса как объекта изгнания par excellence.

3. Переход к самому позднему учению Лакана: от субъекта и объекта в языке Другого к parlêtre lalangue, и вопрос голоса по (э)ту сторону структуры.

4. Толкование exilium vocis в координатах психоаналитической передачи на иностранном языке.

1. Exsul — solum — salire. Отчуждение и сепарация

Латинское exilium образовано от более древнего exsul — изгнанника, того, кто живёт в изгнании и это изгнание претерпевает[1].

В латинской и средневековой традиции exsul связывают с solum — землёй, почвой: exsul — тот, кто extra solum, «вне родной земли» [2]. Эта народная, но ранняя этимология задаёт фигуру изгнанника, лишённого почвы, опоры, корней.

Современная этимология[3] осторожно отодвигает solum и выводит exsul из глагольной основы salire — «двигать, выводить прочь». Тогда изгнание мыслится не как состояние «без почвы», а как акт выбрасывания за предел — жест в отношении изгнанника как объекта.

Так одна этимология определяет измерение изгнанника‑субъекта — того, кто переживает разлуку с родной землёй; другая — рассматривает изгнанника в статусе выброшенного объекта.

Двойственность этимологии изгнания отпечаталась и в самих понятиях субъекта и объекта. Латинское sub‑jectum — калька греческого hypo‑keimenon: «под‑брошенное», лежащее в первооснове вещи. А ob‑jectum — «брошенное перед» познающим. Взаимное субъект‑объектное учреждение коренится, таким образом, в двух модальностях ‑jectum — броска‑изгнания[4]. Здесь важно учесть, что речь идёт о философской сцене познания.

В 1964 году в Семинаре XI[5] и в статье «Позиция бессознательного»[6] Лакан формализует учреждение субъекта в его отношении с объектом двумя операциями, «находящимися в циклической, но не взаимообратимой связи»[7]: отчуждением и сепарацией. Лакан замыкает их в контур пуансона в формуле фантазма, где субъект бессознательного сопрягается с объектом влечения $◊a.

Двойную этимологию изгнания можно теперь прочитать так: линия solum — sub‑jectum — отчуждение описывает изгнанника‑субъекта, оторванного от «родной земли» и получающего лишь статус пустого множества в символическом порядке Другого; линия salire — ob‑jectum — сепарация описывает изгнанника‑объекта, выброшенного из поля отчуждающей идентификации, выпадающего в качестве объекта а.

Фигуру изгнанника можно распознать на стороне субъекта отчуждения или «вынужденного выбора»[8]: это тот, кто, чтобы жить как субъект, идёт на смерть под чертой означающего. Здесь утраченная родная земля — мифическая территория живой плоти до инкорпорации означающего[9]. Всякий субъект языка — изгнанник из природы, который, однако, не может родиться, жить, умереть и воскреснуть нигде, кроме как на чужбине Другого.

Фигуру изгнанника можно распознать и на стороне объекта сепарации, который выпадает из поля идентификации, пользуясь брешью неполноты Другого. Перспектива сепарации связана с отделением объекта наслаждения, в отношениях с которым возможна «вторая степень» субъективации — вторая смерть‑изгнание и вторая «жизнь в изгнании» за пределами «чуждой родины» Другого. Именно эта ориентация на сепарацию объекта практически направляет конструирование и «пересечение» фантазма в ходе анализа.

2. Unheimliche: парадокс голоса на родной земле

Но является ли язык домом бытия, как утверждает Хайдеггер, или, напротив, чужбиной? Где расположена родная земля говорящего существа? И что происходит с голосом на этой земле?

Уже в названии текста «Das Unheimliche» (1919)[10] Фрейд разворачивает топологию этих вопросов. Жуткое, подчёркивает Фрейд, лишь является вторгающимся извне; в действительности оно есть возвращение самого интимного, самого домашнего — heimlich. Приставка Un‑ как таковая не привносит чуждость: она обнаруживает, что сущностью чуждого является домашнее. Unheimliche — это вторжение своего, которое вернулось как чужое.

Здесь можно отметить структурный изоморфизм с exilium. Как exsul обнаруживает свою беспочвенность не при пересечении границы, а задним числом, так и unheimlich обнаруживается не как нечто пришлое, а как перекрут самого heim. И exilium, и Unheimliche описывают не маршрут — откуда и куда, — а torsion: перекрут односторонней поверхности.

Голос вкраивается в этот перекрут особым образом. Из всех форм объекта а голос наиболее показательно проявляет суть heimlich: он возникает в самом интимном — в теле, в материнском lalangue, в тех модуляциях, что вписали наслаждение прежде всякой артикуляции смысла. Голос — самое домашнее, самое внутреннее, то, что кажется нашим субъективным по преимуществу. Именно поэтому его возвращение в статусе объекта столь тревожно.

Ибо голос как объект а — это и есть фрейдовское Unheimliche в точном смысле: самое интимное, которое, будучи утрачено для субъекта, возвращается как чуждое. Мы не узнаём звучание собственного голоса в записи не в силу искажений технического толка, но потому что сталкиваемся с изгнанным тревожащим объектом.

В этом смысле надпись Гюго работает как топологическая формула. Exilium vita est / Exilium est vita: изгнание не противоположно жизни — изгнание есть форма жизни говорящего существа, потому что голос изначально unheimlich: он «дома» только в качестве изгнанника. Поэтому текст надписи может быть прочитан двояко: как стоическая мудрость — жизнь есть изгнание, heimlich открывается как unheimlich — и как авторское утверждение — изгнание есть жизнь, unheimlich оказывается единственно возможным heim.

Переходя на язык лакановских текстов, можно прочитать в этом фрейдовском термине то самое Un, которого, как подчёркивает Лакан, всегда «вдосталь»[11].

3. От субъекта к parlêtre: генерализация отчуждения и голос по эту и по ту сторону структуры

Такова логика по эту сторону структуры, в смысле того психоаналитического структурализма, который Лакан разрабатывает на протяжение большей части совего учения, где нет структуры без тела. Но что происходит, когда мы переходим на территорию parlêtre?

В самом позднем учении Лакана родной землёй уже не субъекта, но parlêtre оказывается не язык Другого под сенью Имени‑Отца, а материнский lalangue, опирающийся лишь на Un[12]. Этот поворот позволяет переосмыслить классическую форму отчуждения в бинарном означающем S1‑S2 и сепарацию объекта а как ответ, характерный прежде всего для невротической структуры.

При переходе с территории субъекта Другого на территорию parlêtre Un родная земля говорящего существа становится куда более материальной субстанцией наслаждения в lalangue, вне смысла. Тогда отчуждение субъекта в бинарном означающем можно представить как частный, невротический случай генерализованной формы отчуждения parlêtre в lalangue. Предлагаемый для этой формы термин — lalaliénation: отчуждение не в языке Другого, но в самом шуме lalangue. «Классическое» отчуждение — в бинарном означающем — оказывается тогда лишь одним из модусов более фундаментального отчуждения в субстанции lalangue, которая конституирует parlêtre прежде всякого деления на субъект и объект[13].

Если рассмотреть сепарацию объекта а как ответ на «классическую» форму отчуждения, то по эту сторону структуры, то речь идёт о симптоме как о действенном проявлении цикла отчуждения/сепарации. В неврозе это реализация фантазма; в психозе и аутизме — другие, но всё ещё структурируемые сцены изгнания, с иными статусами объекта а, где объект может быть не сепарирован, не экстрактирован, а «в кармане»[14] или «в руке»[15]. Голос по эту сторону структуры — это вырезанный из речи остаток наслаждения, аватар мифического Heimlich, утраченного «своего», вокруг которого выстраиваются фантазм или другие решения–попытки сконструировать отношение с тем домашним, которое никогда не было утверждено (Bejahung[16]) и потому возвращается в Реальном как Unheimliche.

По ту сторону структуры, в клинике узлов, объект перестаёт мыслиться как уже отделённый «кусок» наслаждения. Он мыслится как эффект пересечения колец, средоточие узла R‑S‑I[17] — точка, где lalangue внедряется в тело, производя singularité de jouissance. Снимается оппозиция внутри‑вовне, и вопрос изгнания утрачивает понятие пересекаемой границы. Голос parlêtre — это уже не утраченный объект, которому надлежит быть сепарированным, а то, что синтоматически заузливается — через букву, письмо, речь, творческую практику — так, чтобы Unheimliche стало переносимой, «обжитой» формой heimlich d’Un для каждого parlêtre.

4. Exilium vocis в координатах психоаналитической передачи

У лакановского психоанализа есть родной язык — французский, и есть родной праязык — немецкий. В случае, когда родной язык практикующего аналитика другой, добавляется дополнительный такт перевода. Однако родные языки Фрейда, Лакана и любого практикующего аналитика различаются только по эту сторону структуры — там, где симптомообразование и трудности передачи связаны с производством смысла и бессмыслицы в Другом языка, то есть на территории le langage.

Собственно, пребывание по эту сторону и создаёт напряжение изгнания в рамке взаимного субъект‑объектного учреждения. Только здесь и можно говорить о голосе изгнания — о голосе, который обнаруживает свой акцент, свою интонационную чуждость, своё Unheimliche. И важно принять во внимание, что сама проблема субъекта и объекта, рамка этого драматического прочтения, была поставлена в отношении познания: её родной землёй является философия означающего, но не клиника наслаждения.

Lalangue не знает этих различий. Lalangue не может быть иностранным: его элементы — вне‑смысла, и нет границы, которую можно было бы пересечь или не пересечь. Здесь изгнание экстимно, а не является эффектом le langage, на структурированной почве которого произрастают системы знания Другого.

Это не значит, что почва le langage неактуальна. Передача психоанализа проходит именно на этой территории желания Другого: через чтение, семинар, перевод, разбор случая — через все те формы, в которых смысл производится и оспаривается. Психоаналитический le langage — с его понятиями, концепциями и знанием — является специфическим; измерение переноса на субъекта, предположительно знающего, и желание Другого не теряют актуальности, располагаясь по эту сторону структуры. Ситуация аналитика‑иностранца обнажает это особенно отчётливо: акцент, промахи, непонимание — всё это симптомы работы le langage и его границ.

Психоанализ, как и многие другие практики речи, обладает своим богатством понятий и глубиной смыслов: всё это расположено по эту сторону структуры, на общем поле производства и обмена значениями. Но главная особенность психоанализа состоит в том, что он работает с тем, что непостижимо — решающее для parlêtre значение имеет то, что расположено по ту сторону, во вне‑смысле. Исходя из этого, психоанализ поддерживает речь и письмо не ради понимания, а ради того, чтобы расслышать lalangue и подойти к узлообразованию наслаждения в букве там, где никакая теория и никакой «общий язык» больше не служат опорой.

В итоге психоанализ ориентируется на le dire[18] parlêtre: на то, что в речи резонирует в телах других говорящих существ. Обмен le dire — это не обмен знаниями и не взаимопонимание; это точка, где чтение Лакана, или аналитический сеанс, или выступление на коллоквиуме касается тела, оставляя след, который не сводится к передаче смысла-информации.

Аналитик-иностранец, будучи в некотором роде изгнанником из своего родного лё лангаж, получает преимущество в более чётком различении двух тактов передачи. Как субъект он вписан в драматургию изгнания в отношениях с Другим неродного языка: здесь трудности перевода, барьер, ошибки могут стать материалом для работы конструирования и пересечения фантазма. Как парлетр он имеет гораздо более непосредственный доступ к лялянг, поскольку многое в чужой речи находится для него вне-смысла, то есть появляется возможность лучше распознать свой буквы и иероглифы наслаждения, которые вписаны в тело. Конечно следует признать что за столь благоприятные условия и субъект и парлетр расплачиваются тревогой, но эта плата становится одновременно взносом в дело своего анализа, направленного к Реальному.

Заключение

Итак к Exilium vocis можно подойти разными путями, которые намечают два такта клинической работы. По эту сторону структуры голос в изгнании является чужим и жутким на родной земле Другого, и именно в этом качестве он причиняет желание и конституирует субъекта высказывания. По ту сторону структуры Exilium vocis  достигает своего предельного смысла и одновременно полностью утрачивает его. Изгнание здесь является не драмой Другого, но данностью Un, поскольку lalangue не знает ни родины, ни чужбины: голос узлообразуется в синтоме, и parlêtre не гоняется за знанием о том, как «вернуться домой», но вырабатывает savoir‑y‑faire того, как свой дом обустроить.

Когда Гюго утверждает, что изгнание — это жизнь, он отказывается от ностальгии и заброшенности, расположив свой голос в букве своего письма. Этот урок обращения с буквой можно назвать моментом заузливания синтома. Голос писателя‑изгнанника обретает место в голосах письма не как возвращение утраченного, а как авторское творение, которое выдерживает неизбывное exilium vocis. Не вопреки изгнанию — через изгнание. Не преодолевая Unheimliche голоса, но обживая его.

СНОСКИ

[1] Sur la dérivation de exilium à partir de exsul, voir A. Ernout, A. Meillet, Dictionnaire étymologique de la langue latine. Histoire des mots, 4ᵉ éd., Paris, Klincksieck, 1959, s.v. exul, exsul; cf. M. de Vaan, Etymological Dictionary of Latin and the other Italic Languages, Leiden–Boston, Brill, 2008, s.v. exsul.

[2] Pour la glose traditionnelle exsul, quia extra solum suum est, voir Isidore de Séville, Etymologiae, X, 84 et V, 27: « Exul, quia extra solum suum est… Exilium dictum quasi extra solum ». Éd. crit. et trad. dans Isidore de Séville, Étymologies, Paris, Les Belles Lettres, 1999‑ (CUF).

[3] A. Ernout, A. Meillet, Dictionnaire étymologique de la langue latine. Histoire des mots, 4ᵉ éd., Paris, Klincksieck, 1959, s.v. exul, exsul (« Ex (s)ul est mis en rapport par les Latins avec solum… Doit plutôt se rattacher à la racine verbale qu’on a dans amb‑ulo »); M. de Vaan, Etymological Dictionary of Latin and the other Italic Languages, Leiden–Boston, Brill, 2008, s.v. exsul.

[4] Sur la double dérivation sub‑jectum / ob‑jectum et la notion scolastique de conceptus objectivus, cf. A. de Libera, La querelle des universaux. De Platon à la fin du Moyen Âge, Paris, Seuil, 1996, chap. 6.

[5] J. Lacan, Le Séminaire, livre XI, Les quatre concepts fondamentaux de la psychanalyse (1964), texte établi par J.-A. Miller, Paris, Seuil, 1973.

[6] J. Lacan, « La position de l’inconscient », dans Écrits, Paris, Seuil, 1966.

[7] Ibid., p. 835 (sur les deux opérations « en rapport cyclique mais non réversible » d’aliénation et de séparation).

[8] J. Lacan, Le Séminaire, livre XI, Les quatre concepts fondamentaux de la psychanalyse, chap. XVI, « D’un Autre à l’autre ».

[9] J. Lacan, « Radiophonie », dans Autres écrits, Paris, Seuil, 2001

[10] S. Freud, « Das Unheimliche » (1919), dans Gesammelte Werke, Bd. XII; trad. fr. « L’inquiétante étrangeté », dans Essais de psychanalyse appliquée, Paris, Gallimard, 1933.

[11] J. Lacan, Le Séminaire, livre XIX, …ou pire (1971‑1972), texte établi par J.-A. Miller, Paris, Seuil, 2011

[12] J. Lacan, Le Séminaire, livre XX, Encore (1972‑1973), texte établi par J.-A. Miller, Paris, Seuil, 1975, chap. XI

[13] L’idée que l’objet précède le sujet est dans Lacan dans le texte du Séminaire X, avec une référence au premier complexe familial:

• Les sensations proprioceptives de la succion et de la préhension font évidemment la base de cetfe ambivalence du vécu, qui ressort de la situation même: l’être qui absorbe est tout absorbé et le complexe archaïque lui répond dans l’embrassement maternel. Nous ne parlerons pas ici avec Freud d’auto-érotisme, puisque le moi n’est pas constitué, ni de narcissisme, puisqu’il n’y a pas d’image du moi; bien moins encore d’érotisme oral, puisque la nostalgie du sein nourricier, sur laquelle a équivoque l’école psychanalytique, ne relève du complexe du sevrage qu’à travers son remaniement par le complexe d’OEdipe.

Lacan J., « Les complexes familiaux dans la formation de l’individu » (1938), Autres écrits, P.32-33

• Cet objet qu’il appelle transitionnel, on voit bien ce qui le constitué dans cette fonction d’objet que j’appelle l’objet cessible. C’est un petit bout arraché à quelque chose, un lange le plus souvent et l’on voit bien le support que le sujet y trouve.Il ne s’y dissout pas, ils’y conforte. Il s’y conforte dans sa fonction tout à fait originelle de sujet en position de chute par rapport à la confrontation signifiante. Il n’y a pas là investissement de a, il y a, si je puis dire, investiture.
  Le a est ici le suppléant du sujet — et suppléant en position de précédent. Le sujet mythique primitif, posé au début comme ayant à se constituer dans la confrontation signifiante, nous ne le saisissons jamais, et pour cause, parce que le a l’a précédé, et c’est en tant que marqué lui-même de cette primitive substitution qu’il a à ré-émerger secondairement au-delà de sa disparition.

La fonction de l’objet cessible comme morceau séparable véhicule primitivement quelque chose de l’idenaté du corps, antécédant sur le corps lui-même quant à la constitution du sujet.

Lacan J., Le Séminaire, livre X, L’Angoisse, texte établi par J.-A. Miller, Paris, Seuil, 2004.P.363

[14] J.Lacan, « Petit discours aux psychiatres de Sainte-Anne », 10 novembre 1967, inédit.

[15] J.-C. Maleval, La différence autistique, Paris, Payot, 2009, p. 254.

[16] S. Freud, « Die Verneinung » (1925), trad. fr. « La dénégation », dans Résultats, idées, problèmes, t. II, Paris, PUF, 1985.

[17] J. Lacan, Le Séminaire, livre XXII, R.S.I. (1974‑1975), leçons publiées dans Ornicar?, nos 4‑6; cf. aussi Le Séminaire, livre XXIII, Le sinthome, texte établi par J.-A. Miller, Paris, Seuil, 2005.

[18] J. Lacan, « L’étourdit », dans Autres écrits, Paris, Seuil, 2001, p. 449‑495