Точка Встречи перевела интервью Ноама Гельмана-Хофштадтера, директора общественного отдела Комитета против пыток в Израиле, которое вышло на Роза Медиа 18 мая 2026 года.

Поток свидетельств о пытках и издевательствах над задержанными после 7 октября может выглядеть как внезапная радикализация. Но Ноам Гельман-Хофштадтер из Общественного комитета против пыток объясняет: почву для этого десятилетиями готовили судебная система, силовые структуры и общественный дискурс.

Интервью взяла Шани Фейс.

С октября 2023 года накопилось беспрецедентное количество свидетельств о голоде, крайней скученности, систематическом насилии, сексуализированных издевательствах, унижениях и смертях палестинских заключенных в израильских военных и гражданских местах заключения. Пока правительство представляет ужесточение условий содержания как часть политики устрашения и наказания, правозащитные организации предупреждают: пытки и институционализированное насилие постепенно становятся нормой.

Только за последние недели The New York Times опубликовали большой материал о тяжелом сексуализированном насилии в отношении десятков палестинских заключнных в израильских местах содержания, а CNN выпустили подробное интервью с палестинским журналистом Али ас-Самуди о насилии, которое он пережил в израильской тюрьме. Эти публикации дополняют статьи и масштабные доклады 2024–2025 годов, документирующие насилие над палестинскими заключенными: Гаарец, Бецелем и даже Государственной адвокатуры.

На фоне такого потока сообщений легко решить, что речь идет о новом явлении — прямом следствии 7 октября, войны или прихода к власти нынешнего правительства. Но, по словам Ноама Гельмана-Хофштадтера, директора общественного отдела Комитета против пыток в Израиле, эти практики имеют гораздо более глубокие корни.

Он объясняет, что возможность применять пытки и систематическое насилие возникла не вдруг: она постепенно расширялась на протяжении десятилетий через судебные решения, механизмы безнаказанности, политику безопасности и последовательное приучение общества к мысли, что такое насилие допустимо.

В интервью Роза Медиа Гельман-Хофштадтер возвращается к ключевым этапам истории пыток в Израиле — от комиссии Ландау и решения БАГАЦа по делу о пытках до Сде-Теймана (БАГАЦ, Верховный суд Израиля, в 2024 году постановил, что израильские власти обязаны содержать задержанных в Сде-Теймане в рамках закона и базовых гуманитарных норм, даже во время войны — прим. Точки Встречи) — и объясняет, почему-то, что сегодня кажется новым и беспрецедентным явлением, на самом деле является расширением механизма, который десятилетиями легитимировали судебная система, политика безопасности и общественный дискурс.

Общественный комитет против пыток в Израиле был основан в 1990 году, во время Первой интифады. Его создали юрист: ки, доктор: ки и правозащитни: цы, которые уже тогда боролись с этой практикой. По словам Гельмана-Хофштадтера, “пытки — это давно известное явление. Они, конечно, существовали не только в Израиле и были известны еще до создания государства. ШАЙ, разведывательное подразделение “Хаганы” (подпольная еврейская военизированная организация, действовавшая в Палестине с 1920 по 1948 — прим. Точки Встречи), которое позже сменил ШАБАК (израильская внутренняя спецслужба и контрразведка — прим. Точки Встречи), умело выбивать информацию и пытать людей. Такие структуры этим занимаются, но это не делает пытки чем-то обыденным или приемлемым. С началом оккупации эта практика закрепилась, и все больше людей и организаций стали с ней бороться. Комитет был создан именно для того, чтобы привлечь общественное внимание к пыткам.

— Когда комитет только появился, главным объектом его работы был ШАБАК?

— ШАБАК был главным органом, который применял пытки систематически как профессиональную практику. Это не значит, что в других местах не было насилия. Но не всякое насилие со стороны государства считается пытками.

У пыток есть точное определение в международном праве, в частности, в Конвенции ООН против пыток. Чтобы государственное насилие было квалифицировано как пытки, оно должно включать причинение тяжелых страданий, в том числе психологических. Кроме того, должны быть намерение и цель: например, запугивание, получение информации, наказание, дискриминация, а иногда и более размытые мотивы, направленные либо против конкретного человека, либо против группы, к которой он принадлежит. И, наконец, в этом должен быть задействован официальный представитель: пытки совершаются должностным лицом или с его ведома и одобрения.

Один из актуальных вопросов, который мы сейчас обсуждаем, подпадает ли насилие поселенцев под определение пыток. Невозможно отрицать, что это чудовищное насилие и что за ним стоит намерение. Открытым остается вопрос о степени вовлеченности государства. Но мы видим разные формы такой вовлеченности: например, “китот коненут” (отряды быстрого реагирования — прим. Точки Встречи) в поселениях, которые находятся на границе между военной и гражданской силой; случаи издевательств, происходящих совместно с армией, и так далее.

От тайной практики — к официальной политике

За несколько месяцев до начала Первой интифады была создана государственная следственная комиссия по изучению методов допроса ШАБАКа — так называемая комиссия Ландау. Она появилась в мае 1987 года после дела лейтенанта Изаата Нафсу, израильского офицера черкесского происхождения, которого допрашивали с применением пыток и безосновательно обвинили в шпионаже.

Формально комиссия должна была упорядочить и ограничить методы допроса ШАБАКа. На практике же она впервые официально легитимировала применение “умеренного физического давления” в делах, связанных с безопасностью, тем самым вписав пытки в правовую и институциональную систему.

— Какое значение имела комиссия Ландау для истории пыток в Израиле?

— Возможно, это был первый важный момент, когда пытки, применяемые Службой общей безопасности, вышли в публичную повестку именно как явление. Началось все с конкретного дела, но именно тогда о пытках впервые заговорили официально как о системной практике. В своих выводах члены комиссии фактически сказали: нужно признать, что пытки существуют, и понять, что с этим делать. Сомнения в самом существовании этой практики были сняты, завеса секретности приподнята.

Конечно, это было связано и с тем, что человек, которого пытали, был армейским офицером. Общественный интерес к его делу был гораздо выше обычного. Но при этом комиссия не сказала: это нужно прекратить. Пытки не остановили даже на время, пока ждали ее решения. Это был важный процесс, но в конечном счете комиссия дала разрешение. Она постановила, что “умеренное физическое давление” или “ненасильственное” психологическое давление допустимы.

И здесь мы снова видим то, что происходит всегда — не только в Израиле и не только в отношении пыток: как только государству разрешают систематически применять силу, границы этого разрешения начинают расширяться.

— А годы спустя БАГАЦ допустил применение пыток в случаях “тикающей бомбы”? 

— В сентябре 1999 года БАГАЦ вынес решение, известное как “БАГАЦ по делу о пытках”. Оно было принято после петиции, которую в 1994 году подали Комитет против пыток и другие правозащитные организации против методов допроса ШАБАКа.

В этом решении суд прямо сказал: пытать запрещено. Даже ШАБАКу. Но и здесь осталась лазейка. Суд постановил, что пытки запрещены, однако могут быть случаи, когда “исключительные методы допроса” окажутся оправданными.

Когда, по логике БАГАЦа, пытки могут быть оправданы? Когда существует высокая вероятность непосредственной угрозы теракта и считается, что предотвратить его можно с помощью пыток. Суд использовал юридический принцип “крайней необходимости”: если возникает необходимость в усиленных методах допроса, их применение будет проверяться уже постфактум.

Например, если человека допрашивали с применением тех самых “исключительных методов” — того, что мы и весь мир называем пытками, — потом проверят, что именно происходило на допросе. Если выяснится, что пытки действительно применялись, следователя могут привлечь к ответственности, и уже в суде он сможет ссылаться на “крайнюю необходимость” как на линию защиты.

— То есть в этом контексте никого так и не привлекли к уголовной ответственности?

— Верно. С 2001 года у нас уже есть систематизированные данные. При Министерстве юстиции был создан МАВТАН — уполномоченный по проверке жалоб допрашиваемых. Это орган предварительной проверки: он рассматривает жалобы на пытки во время допросов ШАБАКа и решает, есть ли основания для уголовного расследования. С 2001 года и до конца 2025 в МАВТАН поступило 1680 жалоб по данным, которые мы получили через запросы о свободе информации и собственные дополнительные проверки. Из всех этих жалоб только пять были переданы в уголовное расследование. Ни одна не закончилась обвинительным заключением.

И именно так формируется норма. ШАБАК практикует пытки. Государство открыло для этого дверь через комиссию Ландау и “БАГАЦ по делу о пытках”, а затем, когда пришло “подходящее” правительство, эта преступная практика просто расползлась дальше, уже за пределы ШАБАКа. Сама “защита крайней необходимости” ни разу не была проверена в суде. Каждый раз постфактум говорят: если пытки и были, значит, для них было оправдание.

“После 7 октября ситуация резко обострилась”

— Все, что годами легитимировалось, резко обострилось после 7 октября?

— Ужесточение началось еще в феврале 2023 года с формированием нынешнего правительства и приходом Бен-Гвира в Министерство национальной безопасности. Мы занимаемся пытками, но их невозможно отделить от общего отношения к палестинским заключенным и задержанным. В этот период оно изменилось очень резко.

Пытки не были чем-то новым в жизни палестинских заключенных и задержанных в Израиле, особенно тех, кого государство относит к категории “заключенных по соображениям безопасности”, а этим статусом оно пользуется по своему усмотрению. Но с приходом Бен-Гвира это стало открыто провозглашенной политикой: “курорт закончился”. Была история с питами (”История с питами” — это распоряжение Бен-Гвира закрыть пекарни в тюрьмах Римон и Кциот, где палестинские заключенные пекли свежие питы, под предлогом борьбы с “льготами и привилегиями для террористов” — прим. Точки Встречи), были публичные заявления, и было ясно, что речь идет именно о политике. Как и Нетаньяху, Бен-Гвир обещал и выполнил. Тюремная служба начала меняться. Никакого “курорта” там, конечно, не было и раньше, но политика стала гораздо более агрессивной и демонстративной.

После 7 октября ситуация резко ухудшилась. Гораздо больше палестин: ок стали задерживать и отправлять в тюрьмы. Израиль не публикует точные данные, но речь идет о многих тысячах людей. А явления, которые начались еще раньше, — голод, переполненность камер, тяжелые санитарные условия, отсутствие достаточной медицинской помощи и насилие — стали гораздо более крайними и систематическими.

— Как это выглядит на практике?

— Есть свидетельства о том, что в камере 10–20 человек делят между собой две тарелки риса. Мы слышим о том, что сами заключенные начали называть “пищевыми займами”: один отдает свою порцию другому, чтобы хотя бы кто-то из них в этот день почувствовал относительное насыщение, а на следующий день они меняются. 95% заключенных содержатся в условиях скученности, которые не соответствуют даже минимальному стандарту, ранее установленному самим БАГАЦем. Одновременно распространяются кожные заболевания, чесотка, массовые инфекции — болезни, с которыми медицина давно умеет справляться, но в таких условиях они быстро выходят из-под контроля.

И дело не ограничивается едой и скученностью. Доступ к душу ограничен, остро не хватает базовых вещей, а в тюрьмах существуют списки того, что считается “предметами первой необходимости”, а что “привилегиями”. Нижнее белье, например, не входит в список необходимых вещей. Есть заключенные, которые рассказывают, что носят одну и ту же пару трусов с момента ареста. Это не отдельные случаи, а массовое явление. Такое происходит и в тюрьмах ШАБАС, и в армейских местах содержания. Все это уже квалифицируется как пытки.

— Часть самых громких опубликованных случаев пыток — Сде-Тейман, издевательства над доктором Хусамом Абу-Сафией и многие другие — связаны именно с армией.

— Во время этой войны армия стала одним из главных органов, удерживающих людей под стражей, хотя это вообще не ее функция. После вторжения в Газу на военных базах начали создавать сооружения, которые фактически использовались как места заключения. Например, там ставили большие клетки и загоняли в них сотни задержанных. Многих из них потом освободили без каких-либо обвинений. Именно там произошли некоторые из самых тяжелых случаев, о которых нам известно.

Сде-Тейман очень точно отражает дух времени. Это место, где меньше надзора, меньше процедур, меньше обученного персонала, и при этом вокруг царит общественная атмосфера мести. В таких условиях и происходят ужасы. И в армии, и в ШАБАС физическое насилие стало повседневной практикой. Люди проводят в наручниках по 23 часа в сутки. Унижения происходят ежедневно, произвольно и безнаказанно.

Кто-то из медперсонала Сде-Теймана рассказывал нам о практике неоказания помощи в медпунктах. По нашим данным, часть медицинских работников там участвует в этой системе: иногда они сами вовлечены в практики пыток, иногда просто не документируют происходящее. Конечно, не все. Но часть — да. Медицинская документация, если она вообще ведется, не подписывается; при этом нет и обязательной инструкции, которая требовала бы ставить подпись.

— Также сообщалось о резком росте числа смертей среди задержанных.

— Да. Правозащитные организации и ООН знают как минимум о ста случаях смерти палестинских задержанных под стражей с 7 октября. По меньшей мере 45 из них умерли в местах содержания, находящихся под контролем армии, и примерно половина этих случаев пришлась на Сде-Тейман.

Важно понимать: правозащитные организации обычно очень осторожны в своих формулировках. Но если посмотреть на масштаб насилия, голода и отказа в медицинской помощи, трудно не увидеть здесь систему, которая скатилась к крайне жестоким практикам.

— Какую роль во всем этом играют суды?

— С начала войны было подано более ста петиций, касающихся прав палестин: ок, и ни одна из них не привела к той защите, о которой просили заявитель: ницы. Это были петиции против голода, против условий содержания, против статуса “незаконного комбатанта”, то есть определения гражданских лиц как неофициальных бойцов, на которых не распространяются ни права военнопленных, ни права гражданских заключенных.

В случае с голодом, например, после десятков отсрочек суд в итоге вынес решение, где речь шла о некоем минимальном количестве калорий. По другим петициям суд просит государство предоставлять периодические отчеты. Но сама система продолжает работать без помех.

— А какую роль во всем этом играет израильское общество?

— Для меня это и есть главный сюжет. Почти в каждой палестинской семье есть человек, которого задерживали или сажали в тюрьму, а в Израиле мы этого просто не видим. Тема палестинских заключенных и обращения с ними воспринимается израильскими еврей: ками либо как что-то отталкивающее, либо как что-то неинтересное, а в худшем случае как что-то желательное.

И вопрос не только в том, что мы делаем с этими людьми. Вопрос еще и в том, каким общество готово быть. Как мы относимся к людям, которые находятся под нашим полным контролем. Если общество выбирает морить голодом, унижать и пытать людей, полностью находящихся в его власти, это уже не просто вопрос безопасности. Это очень глубокий моральный вопрос.

Поскольку мы отслеживаем случаи пыток, мы видим этих людей. Недавно были приняты два закона о смертной казни, которые могут коснуться части из них. И это тоже многое говорит о том, на что мы готовы пойти: стать обществом, которое хладнокровно убивает людей, полностью находящихся в его власти.

Я боюсь, что мы действительно воплотим эту месть в жизнь. И она окажется совсем не такой сладкой, как кому-то сейчас кажется. Отрезвление будет ужасным. Когда такая дверь открывается, это становится уже не исключением, а моделью поведения, если не сказать формой режима. Общество, которое через государство разрешает себе такое, выбирает быть обществом пыток — обществом, где пытки считаются допустимыми и нормальными. Не поэтому мы выступаем против пыток, но такие вещи никогда не остаются в отведенных им границах.

Фото: Евгения Данилова

Подписаться на телеграм | Подписаться на инстаграм | Задонатить Точке Встречи