Фауст, Мастер и в каком-то смысле Иван Бездомный — это не просто разные персонажи, а разные модификации одной и той же субъективной сцены. Это сцена столкновения субъекта с тем, что выходит за пределы его картины мира. Неважно, называем ли мы это бесом, Воландом, Мефистофелем или Реальным. Важно то, что в жизнь субъекта входит нечто, что не может быть сразу объяснено, вписано… И именно реакция на это вторжение различает фигуры.

В этом смысле Фауст — это субъект чрезмерно плотного символического устройства (в одном из первых эпизодов, когда произноситься речь «Мне скучно бес», в то время как за окном происходит события — карнавал). Он не просто образован. У него мир уже заранее прочитан. Всё имеет своё место, своё объяснение, своё значение. Его трагедия не в том, что он мало живёт, а в том, что его «символическое одеяло» настолько плотное, что под ним уже «нечему дышать». Там почти не остаётся зазора для «хаотического», случайного, неименуемого. И когда в эту систему вторгается Мефистофель, дело не в «зле» или «искушении», а в том, что в замкнутую символическую конструкцию врывается то, что не может быть ею переварено. Мефистофель в этом прочтении — не просто персонаж, а функция вторжения.

Но вот здесь нужна точность. У Лакана Реальное — это не «мистическое» и не «сверхъестественное». Реальное — это то, что не поддаётся полной символизации. То, что не может быть до конца сказано, упорядочено и освоено. Поэтому, Мефистофель или Воланд — это Реальное, которое работает не как утверждение «они нереальны», а наоборот: они слишком реальны в том смысле, что ломают привычную сетку означающих (проще говоря — готовое описание всепоглощающей «картины мира»).

И в этом прочтении, Фауст сближается с Мастером (Мастер и Маргарита. Булгаков). Потому что Мастер тоже оказывается субъектом, который уже имеет очень плотную внутреннюю мифологию. Он не просто сталкивается с Воландом. Он как будто «слишком быстро» знает, кто это. И вот это очень интересно, как наблюдение: Мастер не встречается с Воландом как с непостижимым; он сразу опознаёт его, сразу вписывает в заранее имеющуюся «матрицу» (описание). Это важный момент, потому что иногда субъект защищается от Реального не только отрицанием, но и слишком быстрым знанием. Не «я не знаю, что это», а «я прекрасно знаю, что это». Такая скорость опознания может быть защитой не хуже вытеснения.

То есть встреча с Реальным не всегда вызывает немоту (отсутствие слов). Иногда она вызывает гипер-интерпретацию. Субъект как будто набрасывает на вторжение слишком готовый смысл, чтобы не оказаться перед «дырой» (Непознаваемым). В этом смысле Мастер может быть прочитан как субъект, который «закрывает ужас встречи» — знанием о встрече. Он не выдерживает непонятности и потому мгновенно превращает её в уже известное. Воланд у него оказывается не тем, что разрушает символическое, а тем, что будто бы подтверждает некую внутреннюю «схему мира» (в которой такая «фигура» как Воланд — существует, как exist). И это, конечно, подозрительно.

Если идти ещё глубже, то можно сказать так: у Мастера проблема не только в том, что его символическое плотное, а в том, что оно обладает чертами «закрытой тотальности». Он не открывает место для переработки события. Он не перестраивает свой мир после встречи. Он как будто сразу переводит событие на язык уже имеющейся мистической карты. А там, где нет новой символизации, остаётся или повторение, или застывание.

И тут повторение возникает как следствие той самой плотности символического — субъект, у которого мир уже описан, структурирован, схвачен в устойчивую сеть означающих, как будто бы избавлен от неопределённости. Всё понятно. Всё имеет своё место. Но именно в этой понятности и скрывается парадокс: то, что не было символизировано, не исчезает — оно возвращается.

Плотность символического в данном прочтении работает не только и не сколько, как «наличие большого количества смыслов», а как режим их функционирования. Это не просто много означающих — это означающие, которые закрывают возможность «замены». То есть речь идёт не о «насыщенности», а о «негибкости». И тогда повторение возникает не только потому, что «что-то не было означено», а потому что невозможно означить это иначе.

Это принципиальный момент! Потому что у Лакана означивание — это всегда возможность смещения, метафоры, пере-сборки. Одно означающее может быть заменено другим. Смысл не фиксирован раз и навсегда. Но в той структуре, которую описываю (в данном прочтении) — субъект фиксируется в одном способе связывания означающих и перестает «образовывать» в новые связи.

И тогда происходит следующее: событие приходит, но вместо того, чтобы вызвать новую символизацию оно сразу впадает в уже «готовую форму».

Другими словами, выражается не в: «что это значит?», а: «я уже знаю, что это значит». И в этом «месте» происходит блокировка. Потому что-то, что не было означено, не получает шанс быть означенным иначе.

И вот здесь возникает — это не просто отсутствие символизации, а закрытость к иному означиванию. Если связать это с повторением — «Реальное возвращается не просто потому, что «не было символизировано», а потому что каждый раз символизируется одинаково. Не отсутствие смысла, а его навязчивая одинаковость.

И тогда повторение выглядит так: разные события — одна и та же интерпретация — одна и та же позиция субъекта — тот же исход. Субъект не видит нового не потому, что его нет, а потому что у него нет операции различения.

Здесь можно вспомнить Фрейдовский механизм «последействия» (Nachträglichkeit ранние травматические события или сексуальные переживания приобретают травматический смысл не сразу, а позже, после новых событий, переосмысливающих прошлое. Это ретроактивное присвоение смысла, а не просто воспоминание): смысл события может меняться задним числом, переписываться. Но при «плотном символическом» этого не происходит. Прошлое зафиксировано — настоящее подгоняется под него — будущее повторяет. Фауст — знает заранее; Мастер — сразу опознаёт; Иван — не знает и потому может переозначить. Разница не в знании как таковом, а в возможности не знать по-другому.

Критическое уточнение в том, что важно не воспринимать это как призыв — «надо быть в хаосе». Проблема не в порядке, а в закрытом (!) порядке.

Плотность символического — это не избыток знания, а утрата способности к переозначиванию. Именно это превращает встречу с новым в повторение уже известного.

На этом фоне Иван Бездомный действительно выглядит иначе. Он, в отличие от Мастера, не знает, что происходит. Он смешон, истеричен, дезорганизован, он попадает в клинику. Но именно потому, что у него нет готовой окончательной схемы, у него остаётся шанс на переозначивание. Его мир рушится, и не цементируется окончательно в одной-единственной форме. Он проходит путь переработки. В конце он уже не тот Иван, что в начале. У него остаётся след события, оно его не отпускает, но оно встроилось иначе. То есть, Иван не излечивается в смысле полного возвращения к прежнему порядку; он выживает за счёт перестройки означивания (переозначивания).

Это и есть, возможно, главный разрез мысли: не само столкновение с Реальным определяет судьбу субъекта, а то, возможна ли после этого новая сборка мира. Один субъект после «вторжения» пытается всё немедленно объяснить и замыкается ещё сильнее. Другой проходит через распад прежнего описания и собирает новое. Один консервирует. Другой переозначивает.

Спекуляция о психотической структуре: Тут надо быть аккуратным. В лакановской оптике психоз связан с «особым изъяном» в символическом, с тем, что некоторый ключевой означающий не встроен в структуру и потому возвращается извне, в Реальном. Не сама плотность вызывает психоз, а плотность может быть вторичной защитной надстройкой над более глубоким структурным риском. То есть субъект может выстраивать чрезвычайно плотную картину мира именно потому, что дыра в символическом слишком опасна. Тогда любое вторжение Реального действительно переживается катастрофически.

«Избыточная описанность мира может быть защитой от встречи с тем, что не удаётся символизировать». Тогда Мастер и Фауст — не просто умные люди, сломавшиеся от избытка ума, а субъекты, которые опираются на тотализирующее описание как на оборону. И когда приходит событие, которое не вписывается, начинается не просто кризис убеждений, а кризис самой способности удерживать реальность.

Теперь Маргарита. Про Маргариту можно сказать: после её «вылета из окна» она перестаёт функционировать в регистре обыденной «социальной реальности». Мы больше не видим её среди людей, потому что она переходит в «другое пространство сцены» — в пространство фантазма (или фантазии — тут надо детализировать), демонического театра, предельной реализации желания. Это можно читать как разрыв с социальной реальностью, как фантазматическую (!) компенсацию, как психотическое смещение, как экстремальную форму субъективного ухода. Тут важно не столько установить «что реально случилось», сколько увидеть, что после определённой точки Маргарита существует уже не в общем человеческом пространстве, а в пространстве, где желание, утрата и демоническое переплетены без посредничества обычной социальной ткани.

Если постараться собрать всё в последовательность мысли, то она звучит примерно так:

Фауст, Мастер и Иван Бездомный — это разные фигуры субъекта, столкнувшегося с вторжением того, что не может быть полностью вписано в привычную символическую картину мира. У Фауста и Мастера эта картина слишком плотная: мир уже заранее описан, распределён, схвачен. Поэтому вторжение неименуемого переживается ими не как возможность новой символизации, а как угроза самой структуре субъекта.

Фауст отвечает на это провалом в демоническую динамику, где Мефистофель становится фигурой вторжения Реального в слишком упорядоченный мир; Мастер отвечает не столько открытостью к событию, сколько его слишком быстрым опознанием: он знает, кто такой Воланд, и именно это знание может рассматриваться как защита от настоящей встречи с непостижимым. (!) Иван Бездомный, напротив, не знает. Его мир рушится, он проходит через дезорганизацию, но именно отсутствие готовой тотальной схемы позволяет ему переозначить пережитое и вернуться в изменённую реальность — он интегрирует бред в новую форму знания. Маргарита же может быть прочитана как фигура ухода из общей социальной сцены в пространство фантазматического (!) где человеческие связи уже почти не функционируют.

Из этого вытекает ещё одна мысль: трагедия субъекта может заключаться не в отсутствии символического, а в его избыточной плотности. Когда мир описан слишком хорошо, в нём больше нет места для непредсказуемого, а значит — и для живого.

Но (!) критическая оговорка. Не всякая плотность описания ведёт к распаду. Иногда зрелый субъект отличается тем, что его символическое не тотально. Оно умеет включать в себя собственные дыры. То есть проблема не в наличии описания мира, а в том, оставляет ли это описание место для того, что не может быть описано. Там, где такое место есть, встреча с неизвестным не обязательно разрушает. Там, где его нет, любое событие может стать катастрофой.

Реальное (как условно выделенный регистр) — это то, что невозможно полностью вписать в означающее. И в этом смысле формулировка используемая в тексте выше «символизация Реального» — некорректна, если понимать её буквально! 

Попробую различить три такта:

1. Реальное
2. Событие встречи с Реальным
3. Символическую работу вокруг этой встречи

Реальное — не символизируется. Но встреча с Реальным всегда оставляет «след», и вот этот след уже может (или не может) быть символизирован. И уточняя формулировку, напрашивается: не «символизация Реального», а символизация разрыва, вызванного Реальным.

И вот здесь возвращаясь к линии про плотность: проблема «плотного символического» не в том, что оно пытается символизировать Реальное, а в том, что оно: либо закрывает сам факт разрыва; либо сразу его заполняет готовым смыслом.

То есть не даёт случиться вот этому промежутку: событие — пауза — новая символизация

Вместо этого происходит: событие — мгновенное объяснение (готовое из того что есть) — фиксация. Реальное не символизируется, но может быть обведено, оконтурено, обложено означающими, которые никогда его не исчерпывают.

И вот различие двух позиций субъекта: Жёсткая (плотная) — сразу даёт смысл; закрывает разрыв; не оставляет следа как вопроса — результат: повторение.

Открытая — допускает, что «я не знаю, что это было»; оставляет место «пустоты»; позволяет означающим «перестраиваться» — результат: новая символизация (но не Реального, а его эффекта)