«Are Prisons Obsolete?» — культовый текст Анжелы Дэвис, активистки и правозащитницы, тюремной аболиционистки. 

Дэвис — одновременно учёная, активистка, исследовательница и (радикально левая) революционерка. Её теория неотрывна от практики, которую она ведёт уже более шестидесяти лет. «Are Prisons Obsolete?» представляет тщательный анализ тюремной системы, исследование истоков заключения и их связи с рабством, гендерного аспекта заключения, встроенности тюремной системы в капитализм и поиск возможных альтернатив. 

Дэвис предлагает читатель_ницам мышление, освобождённое от принципа возмездия и наказания и, не давая однозначных ответов, ставит под сомнение необходимость и пользу тюрем, а также мотивы, стоящие за системой правосудия. 

Книга «Are Prisons Obsolete?» вышла в 2003 году. Однако за более, чем двадцать лет, ситуация не стала лучше — и даже наоборот.  Заключённых становится всё больше, уголовное право ужесточается, во многих странах не отменена смертная казнь (и США всё ещё в «лидерах» по числу казней). 

При этом важно отметить, что идеи тюремного (и полицейского) аболиционизма становятся более распространёнными — всё больше людей ставят под сомнение монополизацию власти и обращаются к знаниям, укоренённым в сообществах; ощущается необходимость альтернатив, и о тюрьме уже не говорят как о месте «перевоспитания» и «реинтеграции» в общество. Очевидно, что тюрьма — это место несправедливых страданий, личностного слома и изоляции. Заключение лишь усугубляет социальное положение людей, которым не повезло там оказаться. 

На русском языке не так много аболиционистских текстов. Мы можем читать Кропоткина («В русских и французских тюрьмах»), тексты таких криминологов, как Нильс Кристи («Борьба с преступностью как индустрия») и Яков Гилинский («Криминология постмодерна»), «Тюрьму» Гелдерлооса, «Надзирать и наказывать» Мишеля Фуко. Однако ощущается нехватка такого ёмкого и последовательно аболиционистского текста, который может повлиять на представление о тюрьмах и вдохновить помыслить мир, свободный от них. 

Усталость от контекста, производимого в Соединённых Штатах и других странах Глобального Севера, рождает запрос на децентрализацию знания и экспертности. В то же время очевидно, что тюремный комплекс США значительно повлиял на тюрьмы по всему миру. В каких-то случаях тюремная система фактически насильно экспортировалась в другие страны, в каких-то — системы добровольно следовали за «успешным» примером США, подстраивая и подлатывая свои чрезмерно «щадящие» режимы заключения. Аболиционизм Дэвис направлен против заключения как метода борьбы с преступностью. Так, вскрывая идеи и основы тюремно-промышленного комплекса США, она критикует тюрьмы по всему миру.

Я благодарю единомышленников по аболиционистскому книжному клубу за помощь и поддержку с переводом этой главы. И надеюсь, что впереди — перевод всей книги Анжелы Дэвис «Are Prisons Obsolete?».

Анжела Дэвис «Не пора ли оставить тюрьмы в прошлом?»

Реформировать тюрьмы или отказаться от них?

В большинстве стран мира считается естественным, что люди, осужденные за серьезные преступления, отправляются отбывать срок за решетку. В некоторых странах — включая США — за «особо тяжкие преступления» человека приговаривают к смертной казни. Это небольшое, но значительное количество людей. Многие знают о кампаниях за отмену смертной казни, и в большинстве стран мира она уже фактически упразднена. Даже самые ярые сторонники смертной казни признают, что её применение очень проблематично. Большинству из нас легко представить, какой может быть жизнь без смертной казни, однако того же нельзя сказать про тюрьмы. 

Тюремное заключение кажется неизбежной частью нашей общественной жизни. Многие удивляются, узнав, что антитюремное движение имеет долгую историю. Она тянется с того момента, как тюрьмы стали основной формой наказания. Наиболее распространенное мнение о тюремных активист_ках — даже о тех, кто сознательно называют себя «антитюремными» — что они просто пытаются улучшить условия содержания в тюрьмах или, возможно, более глубоко их реформировать. Большинству людей сложно представить, что можно обойтись без тюрем. Тюремных аболиционисто_к отвергают как утописто_к и идеалисто_к, чьи идеи, в лучшем случае, нереалистичны и далеки от практики, а в худшем — загадочны и глупы. Это хорошо демонстрирует, насколько сложно представить социальный строй, который бы не опирался на угрозу изоляции людей в ужасающих местах, специально спроектированных для разлучения их со своими сообществами и семьями. Тюрьма считается настолько «естественной», что крайне трудно представить общественную жизнь без неё.

Я надеюсь, что эта книга воодушевит читатель_ниц поставить под сомнение свои представления о тюрьмах. Многие уже согласны с тем, что смертная казнь — это устаревшая форма наказания, нарушающая основные принципы прав человека. Я верю, что пришло время начать такой же разговор о тюремном заключении. В течение моего собственного пути как антитюремной активистки, я видела, как население тюрем Соединённых Штатов увеличивалось с такой прогрессией, что теперь многие люди чёрных, коренных и латиноамериканских сообществ имеют больше шансов попасть в тюрьму, чем получить достойное образование. Когда огромное количество молодых людей решают пойти на военную службу лишь для того, чтобы избежать неминуемого заключения, — нам стоит задуматься о необходимости альтернатив. 

Сегодня более двух миллионов человек [по данным на 2021 год — около 2,2 млн человек; здесь и далее — примечания редактор: ок] находятся в СИЗО, тюрьмах, центрах содержания несовершеннолетних и иммигрантов в США (из девяти миллионов тюремного населения по всему миру!). Поэтому вопрос отказа от тюрем становится особенно срочным. Готовы ли мы обрекать всё больше людей из угнетенных по расовому признаку сообществ на изолированное существование внутри авторитарных систем, среди насилия, болезней, под воздействием депривирующих технологий, которые провоцируют тяжёлые ментальные состояния? Согласно недавним исследованиям, в тюрьмах находится в два раза больше людей, страдающих от ментальных заболеваний, чем во всех психиатрических больницах США(1).

Я начала участвовать в антитюремном активизме в конце шестидесятых, и тогда я была поражена, что в тюрьмах содержится около двухсот тысяч человек. Если бы кто-то сказал мне, что через три десятилетия в этих клетках будет заточено в десять раз больше людей, я бы отнеслась к этому крайне скептически. Представляю, что я ответила бы что-то в таком духе: «Какой бы расистской и недемократичной ни была эта страна (следует помнить, что в тот период требования движения за гражданские права ещё не были консолидированными), я не верю, что правительство США сможет заключить под стражу такое количество людей, не спровоцировав мощное гражданское сопротивление. Нет, этого не может произойти. Если только эта страна не погрязнет в фашизме». Такой могла быть моя реакция тридцать лет назад. Реальность такова, что мы вступили в двадцать первый век, приняв тот факт, что два миллиона человек — больше, чем население многих стран — проживают свои жизни в таких местах, как Синг Синг, Левенворт, Сан Квентин и Федеральная исправительная колония для женщин Алдерсон. Ещё тревожней становится от понимания, что тюремное население США составляет двадцать процентов от общемирового населения тюрем [прим.: на данный момент — двадцать пять процентов], и при этом менее пяти процентов от населения планеты приходится на Соединённые Штаты. Как сказал Эллиотт Карри [криминолог, профессор кафедры уголовного правосудия в Калифорнийском университете в Ирвайне, — прим.]: «Тюрьма стала беспрецедентным явлением в нашем обществе, не имеющим аналогов ни в нашей истории, ни в истории любой другой индустриальной демократии. Не считая крупных войн, массовое заключение в тюрьмы — наиболее продуманная и тщательно реализуемая социальная программа нашего времени» (2).

Как получилось, что массовое заключение не спровоцировало серьезных дискуссий о том, является ли это хоть сколько-нибудь эффективным? Тенденция к производству всё большего количества тюрем и к помещению под стражу всё большего количества людей возникла во время так называемой Рейгановской эры, в восемидесятые. Политики утверждали, что жесткое отношение к тем, кто совершает преступление — то есть гарантированное заключение и более долгие сроки — избавит общество от преступности. Однако практика массового заключения имела минимальный или нулевой эффект на официальные показатели преступности. На самом деле, наиболее очевидная закономерность была в том, что рост численности заключенных приводил к ещё большему увеличению числа заключенных, а не к повышению безопасности. Каждая новая тюрьма порождала ещё одну. Одновременно с тюремной системой Соединённых Штатов, расширялось и вовлечение корпораций в строительство, предоставление товаров и услуг, использование труда заключенных. То, как строительство и эксплуатация тюрем стали привлекать огромные объемы капитала — от строительной отрасли до предприятий общественного питания и здравоохранения — напоминало появление военно-промышленного комплекса, поэтому мы начали использовать термин «тюремно-промышленный комплекс»(3).

Обратимся к ситуации в Калифорнии, чьи территории за последние двадцать лет были основательно застроены местами лишения свободы. Первой государственной тюрьмой в Калифорнии была Сан Квентин, открытая в 1852 году(4). Фолсом, ещё одно известное учреждение, было открыто в 1880 году. В период с 1880 по 1933 год не было построено ни одной новой тюрьмы. В 1933 в Техачапи была открыта тюрьма для женщин. В 1952 открылось Калифорнийское Учреждение для женщин, и Техечапи переформатировали в тюрьму для мужчин. В период с 1852 по 1955 год в Калифорнии было построено девять тюрем. С 1962 по 1965 были учреждены два исправительных лагеря и Калифорнийский реабилитационный центр. Ни одной тюрьмы не было открыто во второй половине шестидесятых, также как и в течение всего следующего десятилетия.  

Однако в годы президентства Рейгана был начат масштабный проект строительства новых тюрем. С 1984 по 1989 года были открыты девять мест лишения свободы, включая Центр для женщин в Северной Калифорнии. Напомню, что на строительство первых девяти тюрем в Калифорнии ушло более ста лет. И менее чем за десятилетие количество тюрем удвоилось. В девяностые были открыты ещё двенадцать тюрем, две из которых — для женщин. В 1996 была открыта Женская государственная тюрьма Вэлли. В соответствии с програмным заявлением тюрьма «предоставляет места 1980 женщинам для перенаселенной тюремной системы Калифорнии». Однако уже в 2002 году в тюрьме находилось 3570 заключенных(5), а две оставшиеся тюрьмы для женщин были также перенаселены. 

Сейчас в Калифорнии тридцать три тюрьмы, тридцать восемь исправительных лагерей, шесть исправительных колоний для подростков и пять небольших центров для матерей-заключенных. В 2002 году 157 979 человек были заключены в этих учреждениях, включая приблизительно двадцать тысяч человек, которых штат удерживал за нарушения иммиграционного законодательства. Расовый состав этого тюремного населения весьма показателен. Латиноамерикан_ки составляют большинство — 35,2%, афроамерикан_ки — 30%, белые заключенные — 29,2%(6). На данный момент в тюрьмах Калифорнии содержится больше женщин, чем в тюрьмах по всей стране в начале семидесятых. В Калифорнии находится крупнейшая тюрьма для женщин в мире — Женская государственная тюрьма Вэлли, в которой содержится более трех с половиной тысяч заключенных. В том же городе, буквально через дорогу, находится вторая по величине женская тюрьма в мире — Центральная калифорнийская женская исправительная колония, численность заключенных которой в 2002 году также составляла около трех с половиной тысяч человек(7).

Если вы посмотрите на расположение тридцати трёх государственных тюрем в Калифорнии, вы заметите, что единственная область, не так густо ими заселенная, — это район к северу от Сакраменто. Тем не менее там они тоже есть: две в городе Сьюзанвиль, а также Пеликан Бэй — печально известная тюрьма строгого режима, стоящая недалеко от границы с Орегоном. 

Калифорнийский художник Сандо Бёрк вдохновился тем, как тюремные учреждения захватывают пейзаж вокруг, и создал серию из тридцати трёх пейзажей, изображающих эти учреждения и их окрестности. Они представлены в его книге «Лишенные свободы: виды Калифорнии 21 века»(8).

Я представляю этот краткий рассказ о калифорнийской тюремной системе, чтобы читатель_ницы смогли заметить, как легко оказалось построить огромную тюремную систему с негласного одобрения общества. Почему люди так быстро согласились с тем, что заключение под стражу всё большей части населения Соединённых Штатов поможет остающимся на свободе чувствовать себя безопасно? Этот вопрос можно переформулировать проще. Почему создаётся ощущение, что права и свободы людей будут лучше защищены в мире, где тюрьмы существуют, чем в мире, где они упразднены? Какие ещё причины могли быть у того размаха, с которым тюрьмы начали колонизировать калифорнийский пейзаж? 

Географиня Рут Гилмор описывает расширение тюремного комплекса Калифорнии как «географическое решение социо-экономических проблем»(9). Её аналитическая работа описывает это развитие как реакцию на избыток капитала, земли, рабочей силы и государственных ресурсов: «Новые тюрьмы Калифорнии расположены на девальвированных сельских землях, большая часть — на ранее орошаемых сельскохозяйственных угодьях… Государство выкупило землю у крупных землевладельцев и заверило небольшие стагнирующие городки, теперь находящиеся в тени тюрем, что устойчивая к рецессии, экологически чистая промышленность даст толчок их развитию»(10).

Но, как замечает Гилмор, ни обещанное тюремным комплексом трудоустройство, ни общее экономическое оживление не воплотилось в реальность. Однако эта деталь, это обещание прогресса помогает нам понять, почему законодательное собрание и избиратель_ницы Калифорнии одобрили строительство новых тюрем. Людям хотелось верить, что тюрьмы не только снизят уровень преступности, но и обеспечат рабочие места, стимулируют экономический рост в отдаленных городах. 

В основе лежит фундаментальный вопрос: почему мы воспринимаем тюрьму как должное? Относительно небольшая часть населения когда-либо сталкивалась с жизнью под стражей, хоть это и не относится к бедным чёрным и латиноамериканским сообществам, а также к коренным американ_кам и к некоторым азиатско-американским сообществам. Даже среди тех, кто были вынуждены столкнуться с тюрьмой как с обыденностью, вряд ли допустимо вести серьезные публичные дискуссии о тюремной жизни или радикальной альтернативе тюрьмам (особенно среди молодых людей). Будто тюрьма — нечто настолько же неизбежное, как рождение и смерть. 

В целом, люди склонны воспринимать тюрьмы как данность. При этом существует нежелание столкнуться с тем, что скрыто внутри них, страх даже задуматься о происходящем за этими стенами. Тюрьма существует в нашей жизни и в то же время отсутствует в ней. Думая об этом одновременном присутствии и отсутствии, можно обратить внимание на то, какую роль в нашей социальной жизни играет идеология. Мы воспринимаем тюрьмы как должное, но зачастую боимся столкнуться с той реальностью, которая в них вершится. В конце концов, никто не хочет попасть в тюрьму. Мы склонны думать о тюрьме как о том, что исключено из нашей собственной жизни, так как было бы слишком тяжело справиться с мыслью, что кто угодно, включая нас самих, может стать заключенн_ой. Это происходит даже с теми из нас, кто уже переживали тюремное заключение. 

Мы воспринимаем заключение как участь, уготованную другим. Участь, уготованную «злодеям», если использовать термин, совсем недавно популяризированный Джорджем Бушем-младшим [так Буш назвал террористов, устроивших атаку 11 сентября 2001 года на Башни-близнецы, — прим.]. Из-за укорененного расизма, «преступники» и «злодеи» в коллективном воображении представляются как люди цвета. Таким образом, идеологически тюрьма функционирует как абстрактное место, куда помещают нежелательных лиц. Так тюрьма снимает с нас ответственность за реальные социальные проблемы в тех слоях населения, которые непропорционально часто подвергаются тюремному заключению. Это идеологическая работа тюрем: они освобождают нас от осмысления проблем нашего общества, особенно тех, которые порождаются расизмом и, всё чаще, глобальным капитализмом.

Что ускользает от нас, когда мы пытаемся размышлять о расширении тюремного комплекса без учета более масштабных экономических тенденций? Мы живем в эпоху миграции корпораций. Чтобы избежать проблем с организованным рабочим движением в США — а значит, более высоких зарплат, льгот и так далее, — корпорации блуждают по миру в поисках стран, предоставляющих дешёвую рабочую силу. Эта корпоративная миграция приводит к разрушению целых сообществ. Огромное количество людей теряют работу и перспективы трудоустройства в будущем. Поскольку экономическая основа этих сообществ разрушена, глубоко затронуты оказываются образование и другие службы социального обеспечения. Этот процесс превращает мужчин, женщин и детей, проживающих в этих сообществах, в идеальных кандидат_ок для тюремного заключения.

Тем временем корпорации, связанные с индустрией наказания, извлекают явную прибыль из систем управления заключенными и оказываются заинтересованы в дальнейшем росте тюремного населения. Проще говоря, это эпоха тюремно-промышленного комплекса. Тюрьма превратилась в черную дыру, куда сбрасываются отходы современного капитализма. Массовое заключение приносит прибыль, поглощая общественные блага, и, таким образом, воссоздает те самые условия, которые и приводят людей в тюрьму. Существуют реальные, зачастую довольно сложные, связи между деиндустриализацией экономики, достигшей пика в восьмидесятые, и стремительным ростом массовых тюремных заключений в эпоху Рейгана-Буша. Необходимость большего количества тюрем была представлена в упрощенном виде — стало больше преступности, значит нужно больше тюрем. Хоть многие исследователь: ницы и указывали на то, что к началу строительного бума тюрем официальная статистика преступности уже начала снижаться, именно в этот момент были приняты драконовские законы, касающиеся наркопотребления, и во многих штатах на повестке дня были положения о «трёх нарушениях» [прим.: законодательные акты, принятые на уровне штатов в США: суды должны приговаривать тех, кто совершили три серьёзных преступления, к длительным срокам тюремного заключения — от 25 лет до пожизненного].

Чтобы понять причины распространения тюрем и возникновения тюремно-промышленного комплекса, может быть полезно подумать о том, почему мы с такой легкостью воспринимаем тюрьмы как само собой разумеющиеся явления. В Калифорнии, как мы увидели, почти две трети существующих тюрем были открыты в течение двух десятилетий. Почему в ответ на это не последовало широкого протеста? Почему наблюдалось такое очевидное одобрение строительства множества новых тюрем? Ответ на этот вопрос отчасти связан с тем, как мы потребляем медиа-образы тюрьмы, несмотря на то, что реалии заключения скрыты практически от всех, кому повезло не оказаться за решеткой. Критикесса культуры Джина Дент отмечает, что наше представление о тюрьме частично формируется через изображение тюрем в кино и других визуальных медиа.

«Визуальность, связанная с тюрьмой, также является важным фактором, укрепляющим представление о тюремном институте как о неотъемлемой части нашего социального ландшафта. История кинематографа была неразрывно связана с изображением тюремного заключения. В первых фильмах компании Томаса Эдисона (начиная с реконструкции событий 1901 года, представленной в виде кинохроники «Казнь Чолгоша с панорамой тюрьмы Оберн») были показаны кадры самых тёмных уголков тюрьмы. Тюрьма крепко связана с нашим опытом визуального восприятия, что создает ощущение её перманентного присутствия как институции. И, конечно, мы имеем постоянный поток голливудских фильмов о тюрьмах, по факту, даже целый жанр»(11).

Одни из самых известных фильмов о тюрьме: «I Want to Live» («Я хочу жить!», 1958), «Papillon» («Мотылек», 1973), «Cool Hand Luke» («Хладнокровный люк», 1967), «Escape from Alcatraz» («Побег из Алькатраса», 1979). Телевидение стало производить огромный объем визуального контента, связанного с тюрьмой. Среди последних документальных фильмов можно отметить сериал A& E «The Big House», состоящий из программ о Сан-Квентине, Алькатрасе, Ливенворте и женской федеральной исправительной колонии Олдерсон. Многосерийная программа HBO «Oz» сумела убедить многих зрителей в том, что они точно знают, как и что происходит в мужских тюрьмах строгого режима. 

Но даже если вы не собирались смотреть документальный или художественный материал про тюрьму, вы в любом случае будете потреблять образы тюрьмы в процессе просмотра разных фильмов и телевидения. Находясь в нашей визуальной культуре, практически невозможно избежать потребления образов тюрьмы. Я была сильно удивлена, когда во время интервью с женщинами в трёх кубинских тюрьмах в 1997 году столкнулась с тем, что большинство из них, рассказывая о до-тюремных знаниях о заключении, ссылались на голливудские фильмы. Тюрьма — это один из важнейших элементов окружающего нас визуального контекста. И это сильно влияет на восприятие тюрем как должного. Тюрьма вплелась в основу наших представлений о здравом смысле. Она здесь, повсюду вокруг нас. Мы не спрашиваем: «Должны ли тюрьмы существовать?». Они стали значительной частью нашей повседневности, и требуется большая сила воображения, чтобы представить жизнь, свободную от них. 

Однако, всё это не отменяет глубокие изменения, происходящие в публичных дискуссиях о тюрьмах. Десять лет назад, когда стремление к расширению тюремной системы достигло своего апогея, существовало крайне мало публичной критики этого процесса. Большинство людей даже не представляли себе масштабов этой экспансии. Это был период, когда внутренние изменения — отчасти из-за внедрения новых технологий — привели к усилению репрессий внутри тюремной системы США. Раньше места лишения свободы классифицировались категориями низкого, среднего и максимального уровня безопасности, теперь же была изобретена новая категория — тюрьма сверхмаксимального уровня безопасности, или супермакс [прим.: такие тюрьмы полностью изолируют заключённых как от внешнего мира, так и друг от друга; заключённые по 22-23 часа в сутки находятся в одиночных камерах под постоянным видеонаблюдением].

Поворот в сторону усиления репрессий в тюремной системе повлиял на некоторых журналисто_к, общественных деятелей и прогрессивные организации. Звучали призывы прекратить опираться на тюрьму при решении социальных проблем, которые, на самом деле, только усиливаются из-за массового заключения людей под стражу. 

В 1990 году вашингтонский проект Sentencing Project опубликовал исследование численности заключенных в СИЗО, тюрьмах и исправительных учреждениях США, а также людей, находящихся на условно-досрочном освобождении и под надзором. Был сделан вывод, что каждый четвёртый чёрный мужчина в возрасте от двадцати до двадцати девяти лет входит в это число(12). Пять лет спустя другое исследование показало, что процент взлетел почти до одной трети (32,2%). А также, более чем один из десяти латиноамериканских мужчин в таком же возрастном диапазоне имели опыт заключения, испытательного срока или нахождения под домашним арестом. Второе исследование также показало, что группа, в которой наблюдается наибольший рост числа заключенных (на 78%) — это черные женщины(13). Согласно данным бюро юридической статистики, в настоящее время афроамерикан_ки составляют большинство заключенных в государственных и федеральных тюрьмах, их общее число — 803 400. Это на 118 600 больше, чем общее число белых заключенных(14). В конце девяностых годов обширные  статьи об экспансии тюремной системы появились в журналах Newsweek, Harper’s, Emerge и Atlantic Monthly. Даже Колин Пауэлл [госсекретарь США с 2001 по 2005 год, — прим.] поднял вопрос о растущем числе черных мужчин в тюрьмах, выступая на Национальном съезде Республиканской партии в 2000 году, где Джордж Буш-младший был объявлен кандидатом в президенты.

За последние несколько лет отсутствие критики расширения тюремной системы сменилось предложениями по реформированию. Хотя публичный дискурс и стал более подвижным, акцент почти неизбежно делается на внедрении изменений, которые приведут к нас к лучшей тюрьме. Иными словами, возросшая гибкость, позволившая критически обсуждать проблемы, связанные с расширением тюремной системы, также ограничивает это обсуждение вопросом тюремных реформ.

Какими бы важными не были некоторые реформы — например, искоренение сексуализированного насилия и медицинской халатности в женских тюрьмах, — концепции, основанные исключительно на реформах, способствуют укреплению идеи о том, что тюрьме не существует альтернатив. Дискуссии о стратегиях отказа от заключения, которые должны быть в центре наших обсуждений тюремного кризиса, как правило, отходят на второй план, уступая место реформам. Сегодня наиболее актуальный вопрос заключается в том, как предотвратить дальнейший рост численности заключенных и как вернуть как можно больше женщин и мужчин, находящихся в заключении, на «волю», как обычно называют остальной мир заключенные. Как мы можем добиться декриминализации наркопотребления и торговли сексуальными услугами? Как мы можем серьезно отнестись к стратегиям восстановительного, а не только лишь карательного, правосудия? Эффективные альтернативы должны включать как трансформацию техник обращения с тем, что маркируется «преступлением», так и изменение социально-экономических условий, которые приводят к тому, что так много детей из бедных сообществ, особенно цветных, попадают в систему ювенальной юстиции, а затем и в тюрьму. Сегодня наиболее сложная и неотложная задача — это творческий подход к новым областям правосудия, где тюрьма больше не является нашей главной опорой.