Oксидентализм на стероидах. Заметки текущего момента
Понятийная справка (как выясняется, мало кто помнит эту категорию):
Оксидентализм (от лат. occidens — «запад») — это понятие, обозначающее совокупность представлений, образов и идеологических установок о воображаемом Западе (Европе, США и некой «западной цивилизации» в целом), которые формируются вне Запада — например, в Азии, на Ближнем Востоке, в России, Латинской Америке и других регионах. Это «взгляд на Запад со стороны других», сформированный в духе ориентализма, который Эдвард Саид описывал как «взгляд Запада на Восток». Оксидентализм — это устойчивая идеологическая схема, где Запад превращается в монолитный негативный образ, как бездушный, материалистический, технократический, империалистический и морально разложившийся.
К оксидентализму можно отнести различные попытки сформулировать различные программы самостоятельного пути модернизации, без копирования западных моделей.
В тоже время это понятие включает в себя различные концепции самоотрицания, возникающие внутри самой западной культуры.
***
Как возник этот текст? В чем его необходимость? Я постоянно задавал себе этот вопрос и давал разные ответы. Сейчас, когда он условно закончен, после почти года погружения в тему, это звучит как моя попытка прояснить определенные политические разногласия, в которые я оказался втянут, но не один, а вместе с множеством товарищей, разделяющих политический и телесный опыт политизации не западного диссидентства (это иранцы, палестинцы, кубинцы и многие другие…). То есть всех тех, у кого есть непосредственный опыт репрессий, которые мы не можем осудить, просто сославшись на злодеяния некой «западной цивилизации». И у нас нет иллюзий насчет географии источника распространения «зла» — в нашем опыте оно имеет более обширную территорию и генеалогию, чем та, которой ограничены наши западные товарищи.
Эти заметки, хочется надеяться, прозвучат не как очередной призыв к некому универсальному примирению из привилегированной ситуации, а как попытка найти ориентиры, которые помогут занимать позицию в мутной воде современных споров — когда часть твоих последовательно левых товарищей в Германии безусловно поддерживает Израиль, а антиимперские левые видят в Хамасе демократический освободительный выбор палестинского народа, когда одни считают Путина деколонизатором и осуждают «нацистский, пронатовский» режим в Украине, полагают режим аятолл меньшим злом и т. д. Действительно, может, пора уже отбросить боязнь задеть чьи-то прекрасные души, непосредственным образом соединяющие моральную правоту и активизм вопреки классическому определению Гегеля (1), и попробовать продолжать традицию критической мысли?
«прибалтика» forever
Где находится «запад»? Что стоит за этим понятием?
Оно употребляется постоянно как что-то очевидное и всем понятное. Сейчас мы видим все более частое обращение к нему, несмотря на долгую традицию критики этого сложного и постоянно трансформирующегося понятия. (2)
Для нас, людей, выросших как и я, за железным занавесом, в русскоязычном культурном пространстве СССР в Ленинграде, это всегда был еще и очень личный и вечный вопрос. Наш запад был «прибалтикой» и проникал в нашу повседневность в виде различных сцен из западных фильмов (или романов), которым мы поклонялись, проецируя на них все прекрасно-отсутствующее в нашей реальности. Мы всегда выдумывали свой «запад» — идеальный, универсальный, культурный — образец каких-то важных ценностей, которых мы не находили в повседневности реального социализма.
Каких? Свободы, права, и конечно, культуры, не ограниченной цензурой, запретами — сложной, провокационной, формально изощренной, эротизированной и негативной. Наверное, были и те, кто воображал очень конкретный запад — с полками продуктов, рекламой и изобилием товаров, но сейчас речь идет не о реальности, а о воображении. Запад всегда оставался объектом преклонения и восхищения, при этом у нас было интуитивное понимание, что мы к нему имеем очень опосредованное отношение, как бы мы не пытались проигрывать свою жизнь в образах героев западных фильмов или же делать искусство, подражая западным образцам. Наше общее интеллигентское западничество было неприлично откровенно манифестировано Бродским в его очередном скандальном стихотворении «К Евгению»:
<…> Все-таки лучше сифилис, лучше жерла
единорогов Кортеса, чем эта жертва.
Ежели вам глаза суждено скормить воронам,
лучше если убийца — убийца, а не астроном.
Вообще без испанцев вряд ли бы им случилось
толком узнать, что вообще случилось.
То есть, как замечали многие не западные мыслители, мы были опьянены западом (Westoxication) и неважно, придерживались ли мы в тот момент либертарной, либеральной или левой политической позиции: все мы были уверены, что самое важная наша задача — это снова поставить Россию на рельсы «Европейского пути».
Когда со временем у нас появился настоящий опыт «западной» жизни, то мы довольно быстро поняли, что все не так просто, как нам тогда казалось, и запад предстал как сложная историческая и противоречивая конструкция. Но нам все равно тяжело избавиться от того детского и романтического очарование «прибалтикой».
Сейчас это предохраняет нас от крайних форм оксидентализма, который, похоже, является сегодня доминирующим взглядом широкой, как выражались в Советском Союзе, «прогрессивной международной общественности». То есть нам как-то сложно эмоционально разделить её жесткое неприятие «запада», хотя иногда возникает подозрение, что эти сильные чувства лишь прикрытие какого-то другого эмоционального и интеллектуального состояния, которое нам, чужакам, сложно понять.
К тому же, недавно мы оказались внутри возгонки оксидентализма местного российского разлива, который стал инструментом государственной идеологии: противопоставление «духовной цивилизации» России и «деградировавшего» Запада используется для оправдания внутренних репрессий, террора, внешней агрессии, и поддержки любых «антиимпериалистических» сил Ирана, Хамаса, Северной Кореи, неофашистских партий и пр. И нам, тем, кому повезло, пришлось искать убежища на западе.
мрачные дела
Сейчас понятие оксидентализма довольно редко всплывает в теоретических дискуссиях, в отличии от ориентализма, который стал основой деколониальной теории, но они всегда идут вместе, дополняя друг друга. Кажется, что во всех версиях оксидентализма, как и в ориентализме, есть некая перверсивная черта — глубокое эмоциональное отталкивание и притяжение.
В академическом мире анализ различных форм оксидентализма показал, как он стал устойчивой идеологической схемой, в которой Запад превращается в монолитный негативный образ, служащий для самоопределения Другого — борца с империализмом, колониализмом, моральным вырождением и т. д.
И действительно, «запад» сильно постарался на протяжении своей истории, чтобы заслужить подобное отношение, и сейчас вовсю продолжает свои мрачные дела. Однако в этой исторически точной и справедливой картине у него уже давно появились довольно сильные конкуренты. И речь не идет о сравнении масштабов разрушений человечества, а о том, что мы оказались в ситуации, когда у нас впервые в истории появились ценностные ориентиры, которые позволяют нам даже без помощи международного суда в Гааге выносить широко разделяемые оценки варварских действий, гуманитарных катастроф и геноцидов.
Описание истории запада как распространения по планете ужасающей по своим масштабам катастрофы важно для выстраивания новой исторической оптики, стремящейся восстановить справедливость, но стоит признать, что эта конструкция имеет скорее отношение к нашему сегодняшнему восприятию исторических событий. К тому же из любой теологии (и классической русской литературы — именно за это ее и ценят в мире) мы знаем, что нет абсолютного зла, а есть всегда комбинация дьявольского и божественного, и они борются между собой, и история «западного мира», как и любого другого, есть трагический синтез борьбы этих сил.
Века угнетения — легитимный аргумент, и возмездие — сильное чувство, важное как спонтанная эмоциональная реакция, но, как показывает история, со временем оно только раскручивает спираль насилия и безнадежности.
Западный оксидентализм
Иэн Бурума и Авишай Маргалит в книге Occidentalism: The West in the Eyes of Its Enemies (2004), анализируют, как антизападные идеи родились внутри самого Запада. Именно внутри западной мысли и искусства возникла давняя традиция радикальной самокритики: немецкий романтизм, критика Просвещения в XIX веке и общая линия неприятия бездушной модерности. Также можно на пальцах показать, что европейский фашизм, выросший изнутри критики либеральных идей, также является уникальной версией оксидентализма. Это дает четкую оптику понимания того, как комплекс мифологических и мистических идей (судьба, кровь, провидение, расовая чистота…) оказался востребован для борьбы с разумом, законом и гуманизмом.
Значительную часть современных левых движений на самом Западе можно интерпретировать как антизападные. Можно отследить это увлечение с момента восторгов Фуко перед "политической спиритуальностью" Аятолы Хомени и иранской революции, противостоящей «технократическому государству», западной рациональности и доминированию. Недавно умерший активист черного движения Jesse Jackson прославился своей яркой кричалкой на демонстрациях "Hey, hey, ho, ho, Western Civ has got to go.”
Есть примечательные по своей четкости высказывания, которые возникают на краях антикапиталистического движения, но демонстрируют его подсознательный посыл: Пришло время осознать реальность: западная цивилизация — это порочная антиутопия, где большинство людей пребывают в состоянии пропагандистского оцепенения под властью империи, питающейся человеческой кровью. И пришло время осознать, что наш долг как жителей Запада — разрушить эту империю кирпичик за кирпичиком, ради наших детей и внуков, ради наших ближних. (3)
Можно много говорить о многообразии форм кэмпизма, когда любое движение или режим, декларирующие сопротивление западному империализму, автоматически находит поддержку внутри самого Запада.
Такой подход, основанный на отказе от признания множественности форм угнетения и множественности «фашизмов», загоняет левых в парадоксальный тупик. Провозглашая ценности освобождения, они либо не замечают, либо сознательно минимизируют реакционный характер жесточайших диктатур за пределами западного мира. Современная западная приверженность оксидентализму основывается на убеждённости, что именно их собственные страны и общества являются первоисточником глобального зла.
Эта позиция превратилась в неподлежащую обсуждению доксу, блокирующую любое несогласие; любой критический жест, включая и этот текст, можно легко объявить подрывающим линии активистской солидарности, транслирующим консервативную правую риторику и конечно же пропитанный ядом самоколонизации.
Если Запад — это абсолютное зло, то борьба угнетённых внутри не западных режимов становится «подозрительной», и сама идея универсальных прав превращается в «колониальный трюк». Недавно это снова проявилось во время дискуссии о поддержке январских 2026 года протестов в Иране и последующей войны. Кэмпизм как распространенная версия оксидентализма ограничивает возможности солидарной позиции с феминистскими, рабочими, антивоенными и антиклерикальными движениями за пределами Запада. Как точно заметил Дэвид Грейбер (эта цитата интересно смыкает оба понятия): «Все это подкреплялось на интеллектуальном уровне развитием ориенталистских теорий, утверждавших, что в Азии такие авторитарные режимы неизбежны, а демократические движения неестественны или не существуют». (4)
«эмансипация человечества от еврейства»
Если проследить конкретные современные проявления оксидентализма, то можно увидеть: за ними стоит не просто неприятие определенных стран, ответственных в первую очередь за колониализм, экстрактивизм и глобальную культурную экспансию.
Скорее стоит говорить о неприятии определенного типа человека: рационального торгаша, буржуазного типа, «лишённого души», который живет в формализированном мире договоров, контрактов, судебных исков и бюрократизированного насилия по типу холокоста.
И тут многое проясняется в дискуссиях о символической идентичности еврея и еврейства (la judéité). Именно еврей (ство) являлся главным воплощением основных грехов запада: торгашество, материализм, разрушение традиции (христианской, прежде всего), отсутствие корней, эксплуатация, стремление к мировому господству и пр.
Забавно, как эти идеи, совсем в гротескной форме, были сформулированы афроамериканским квази-религиозным движением Nation of Islam. Это американская версия ислама, имеющий очень мало отношения к реальному исламу. Ее основное положение состоит в том, что белые люди злые и были созданы таинственной фигурой Якубом 6000 лет назад. Согласно истории, Якуб взял людей, которые все были изначально чёрными и хорошими, и занялся селекционным разведением на острове Патмос, убивая всех детей с более тёмной кожей, пока не получил белых людей, для злодейских целей овладения миром. Главными злодеями среди этих белых людей стали евреи, а Nation of Islam — одно из влиятельных антисемитских движении и сегодня, благодаря связям с поп-культурой (Канье Уэст, официально известный как Ye)
Можно вспомнить скандальные наблюдения Маркса, который назвал еврейство химерической национальностью и утверждал, что «деньги — это ревнивый бог Израиля, перед лицом которого не должно быть никакого другого бога». (5) Собственно, Маркс в этом проблематичном обобщении продолжает давнюю, еще докапиталистическую веру в уникальность зла в иудаизме.
Отождествление еврейства с буржуазным началом, которое было общепринято у французских социалистов и немецких младогегельянцев, вело Маркса к парадоксальной идее, что «эмансипация евреев в её конечном значении есть эмансипация человечества от еврейства» (6), другими словами, эмансипация предполагает полный отказ евреев от еврейского духовного наследия, устранение «еврейских начал» из жизни и культуры всего человечества. Можно долго спорить, расценивать ли эти цитаты и всю статью «К еврейскому вопросу» как антисемитскую, критиковал ли Маркс евреев как этнос или использовал метафору для критики капитализма, это уже не так важно сейчас.
Сейчас, когда Израиль «твердо встал на путь» (снова язык советской пропаганды, кто не помнит) реального воплощения всех древних конспирологических воображений, все важные дебаты об различении антисионизма и антисемитизма все время будут заходить в тупик, несмотря на научные споры и декларации. В ситуации, когда сионизм деградировал от состояния международно признанного государства, делящего территорию с палестинским государством, и стремительно превращается в фундаменталисткое мессианское образование, совершающее деяния, часто подтверждающие самые бредовые спекуляции исторического антисемитизма, неудивительно, что критика Израиля будет в той или иной форме влипать в старые антисемитские формулировки. И доводить их до логического завершения — отрицания права Израиля на существование (7)
В этой ситуации Израиль предстает не как государство с конкретной историей и трагическими противоречиями, а как символ/узловая точка мирового капитализма, колониализма и Запада, что, собственно, он и подтверждает своей политикой. Поэтому не вызывает удивления дискуссия о том, назвала ли Франческа Альбанезе, специальный докладчик ООН по палестинским территориям, Израиль «общим врагом человечества», или же она имела ввиду все-таки весь запад, как основу поддержки геноцидальной политики Израиля. В контексте этих заметок оба варианта подтверждают предпосылки моих размышлений о внутренних неизбежных связях оксидентализма и антисемитизма.
И то, что быть евреем снова становиться стыдно и страшно.
«by all means necessary»
Всеобщая история восстаний угнетенных знает множество примеров преобразующего ужаса насилия (8). Мы помним эволюцию революционного террора в Российской империи с ее внутренней дискуссией о легитимных целях, избегании побочных жертв итд., но если мы непосредственно не вовлечены в эти практики вооруженного насилия, то нам все-таки имеет смысл думать о том, что значит для нас поддерживать насилие или призывать к нему.
Вообще во всей истории оксидентализма всегда проявляется множество подтасовок, которые по своему смыслу оказываются правдивы не в букве, а в духе.
Правые часто пользуются вымышленной цитатой Сартра ««убитый европеец не человек». Совсем недавно эта шокирующая цитата была много раз по-своему переозвучена в ином контексте — сразу прямо после 7-го октября 2023.
Когда враг превращается в абстракцию: “Запад”, “Израиль”, “НАТО”, то убийство перестаёт быть убийством, а террор террором. Они становится единственно возможным актом эмансипации, by all means necessary. Вопрос, кто стоит за этими актами насилия, и к чему они ведут, оказывается в определенных кругах неприличным.
В предисловии к Фанону Сартр (9) утверждает нечто другое: колониальное насилие разрушает саму идею человека и у угнетённых, и у угнетателей. Сартр использует провокационный язык, описывая убийство колонизатора как символический разрыв с системой, лишающей человечности всех её участников. Эту позицию можно найти и у Фанона. Он был убежден, что антиколониальным борцам предстоит преодолеть соблазны первобытной мести и выработать то, что Мартин Лютер Кинг называл «духовной дисциплиной против ресентимента». Фанон признавал, что колониальное насилие порождает ответную ярость, но если антиколониальная борьба ограничится лишь слепой местью колонизаторам, то она приведет к разрушению самой освобождающейся нации. Фанон настаивал, что борьба должна трансформироваться из «первобытного» насилия в политический проект, стремясь к созданию нового человека и общества, а не просто к уничтожению врага.
Нечто подобное можно найти в феминистских подходах к проблеме насилия. Люс Иригарей писала, что кульминацией борьбы господин-слуга является не выживание одного из них, понимание этого процесса не как борьбы за жизнь и смерть, а как взаимозависимости, из чего следует необходимость организации общества таким образом, чтобы способствовать развитию социальных связей для создания солидарных сообществ.
Мыслители и активисты той эпохи еще были способны анализировать диалектическую картину борьбы, рассуждать про «политический симбиоз» колонизаторов и колонизируемых и видеть власть как диалектический феномен, когда мучитель-мученик, расист и его жертва, колонизатор-колонизируемый, угнетатель-угнетенный связаны трансформирующим насилием, которое невозможно преодолеть на ресентименте, являющемся центральной характеристикой оксидентализма. (10)
Хватит ли у человечества разума обрести духовную дисциплину?
Вопрос звучит риторически, когда мир возвращается в состояние primordial насилия и строит отношения на историческом ресентименте.
«Мы съели Европу» и не подавились. Базовая картография анти-оксидентализма
В заключении мне хотелось бы напомнить о важных примерах преодоления оксиденталистких подходов. Мне кажется, их все объединяет разоблачение запада в его несоответствии собственным универсалистским притязаниям. В этих примерах речь идет не о том, что следует отказываться от радикальной критики евроцентризма, а о том, что необходимо выбивать из универсализма его западную лицемерную ограниченность.
И снова стоит процитировать блестящее парадоксальное наблюдение Дэвида Гребера: Противодействие европейской экспансии в большей части мира, даже на довольно ранних этапах, по-видимому, осуществлялось во имя «западных ценностей», которых у самих европейцев еще не было. (11)
Бразильская критика колониализма отказывается от его демонизация, она построена на разоблачении и указании на историческое мошенничество: универсализм, равенство, рациональность и гуманизм оказываются привилегиями белого городского колонизирующего субъекта, а не всеобщими принципами. В этой оптике Запад предстает не как цивилизация, а как режим, основанный на «белизне», встроенный в институты, право и государственность, но отсутствующий в телах большинства населения.
Именно поэтому антропофагическая формула Освальда де Андраде оказывается настолько радикальной и уникальной: Европа не отвергается, а «съедается» и переваривается. Это жест деколонизации не через дистанцирование, а через присвоение и трансформацию. Бразилия не противопоставляет себя Западу. Она предъявляет себя как его колониальное продолжение, в котором западный проект обнаруживает свою историческую несостоятельность.
В результате возникает критика с позиции колониального тела. Бразилия критикует Запад не как злого угнетателя, она демонстрирует провал его белой традиции универсализма. Тем самым бразильский опыт разрушает бинарную логику «Запад/не-Запад» и предлагает третью позицию — опыт Запада, пережитый колонией.
Также стоит обратиться к опыту раннего советского проекта, который относился к Западу без отторжения, в чем-то сходным образом с бразильской антропофагией того же времени: не как к чужой цивилизации и не как к моральному врагу, а как к историческому материалу, уже «переваренному» и подлежащему радикальному переосмыслению. Большевики видели себя не противоположностью Европы, а продолжением её просветительского и революционного импульса — «Европой будущего», тогда как буржуазный Запад представлялся им искажением собственных универсалистских обещаний. Эта логика распространялась и на внутреннюю политику: через коренизацию, поддержку местных языков, элит и культур СССР 1920-х пытался демонтировать имперский принцип управления изнутри, превращая унаследованную империю в пространство антиколониального эксперимента.
В эссе Gharbzadegi (1962) Джалал Ал-Ахмад иранский писатель, эссеист и публичный интеллектуал, одна из ключевых фигур иранской критической мысли XX века, описывает «заражение Западом» не как враждебность к Западу, и не как отказ от заимствований, а как состояние, при котором общество начинает смотреть на себя глазами Запада и измерять себя по внешней шкале ценностей. У Ал-Ахмада критика направлена не против Запада, а против утраты исторической субъектности. В этом он тоже ближе к бразильской идее антропофагии: заимствования неизбежны, но решающим является способ переноса, либо копирование ведёт к зависимости, либо творческое «переваривание» превращает чужое в своё. Проблема для него не в технологиях или идеях, а в подражании, из-за которого страна теряет способность производить собственные формы жизни и мышления, превращаясь в культурную и экономическую периферию. Запад здесь не география, а режим мышления и управления, связанный с техникой, рынком и эффективностью. В этом смысле «Gharbzadegi» — это не столько антизападный, сколько анти-технократический текст, вдохновленный Мартином Хайдеггером, отрицающий способ бытия мира, который превращает всё в «ресурс».
К сожалению, эти исторические примеры остаются сейчас на периферии рефлексии, но по-своему ярко продолжают свою жизнь в политике сапатистов. Сапатисты выпадают из постколониальной или деколониальной риторики, они не строят свою позицию на исторической обиды, не конструируют Запад как морального виновника, не требуют покаяния, извинений и символической расплаты за прошлое. Они буквально говорят: «Никто нас не завоевал. Мы продолжаем сопротивляться». Это переворачивающий историю ход, потому что в этот момент они отказываются признавать колонизацию как завершённый факт истории, а значит, отказываются занимать позицию жертвы. Их риторика звучит радикально: «Им (испанцам) не за что просить у нас прощения, и нам им нечего прощать». Они уничтожают саму моральную сцену, на которой обычно разыгрывается постколониальный диалог: виновник и пострадавший, покаяние и прощение. Сапатисты не хотят быть теми, кому должны. Но и не хотят быть теми, кто морально выше и раздаёт прощение. Вместо разговора о XVI веке они говорят: давайте посмотрим, что происходит сейчас — мегапроекты, разрушающие природу, убийства активистов, парамилитаризм, капиталистическое разрушение жизни. Проблема не в «Западе тогда», а в глобальной системе сегодня. Общий враг — это не нация, не культура, не цивилизация, а текущий способ организации мира. (12)
Важный момент их декларации — это перечисление имен культурных деятелей: Сервантеса, Лорки, Пикассо, Сабины, Лас Касаса… Это невозможный жест для классического деколониального мышления. Испанская культура у них не является культурой угнетателя. Она уже их. Они её не отвергают — они её присвоили, переварили, сделали частью своего мира. Это буквальная антропофагия в бразильском смысле.
И тут становится понятным, почему у Маркоса так органично возникает фигура Дон Кихота. Потому что борьба сапатистов — это не борьба против кого-то и не форма исторического возмездия. Это борьба за возможность другого мира, даже если он кажется невозможным. Жест Дон Кихота — это не месть, а упрямое настаивание на иной реальности.
Сейчас сапатисты — это, пожалуй, самый яркий пример того, как можно быть радикально антиколониальным, не конструируя Запад как врага, не строя политику на травме прошлого и не требуя исторической расплаты.
У них есть ясное понимание того, что мы имеем дело с обществами, которые сейчас и исторически тесно взаимосвязаны в одну единую систему угнетения. Поэтому, отказываясь от воображения и политики эмансипаторного универсализма, основанного на преодолении разделения на «Запад/не-Запад», мы открываем дорогу (уже открыли настежь) множественности фашизмов.
***
Этот текст является моими заметками/размышлениями, и я не вижу смысла давать точные академические сноски, но хочется поделиться ссылками на ряд статей, которые мне помогли и вдохновляли в работе над этим текстом (см внизу). Также для меня этот текст стал своеобразной образовательной практикой, открывшей мне много имен и идей, а часть текста была сделана в диалоге с моим товарищем — искусственным (надеюсь в будущем general and common) интеллектом. И я благодарен своим товарищам, которые помогли мне в работе над черновиком этого текста: Ирине Жеребкиной, Кэти Чухров, Константину Корягину, Александру Карпову, Артему Магуну и другим. И спасибо Кириллу Медведеву за помощь с текущей редактурой этого текста.
+++
Некоторые полезные ссылки:
— Амир Кианпур и Мортеза Саманпур. Множество оттенков кэмпизма: интернационалистская критика
https://syg.ma/@kirill-miedviediev/amir-kianpur-i-morteza-samanpur-mnogoobraznye-ottenki-kempizma-internacionalistskaya-kritika
Many Shades of Campism: An Internationalist Critique, Amir Kianpour & Morteza Samanpour
https://portolan-journal.org/?post=many-shades-of-campism-an-internationalist-critique
— Vernarrt in Narrative Vorabdruck. Gerhard Hanloser ueber der Soziologin Eva
— «Израиль (…) стал концептуальным и культурным вектором, позволившим связать разрозненные процессы: конкуренцию между меньшинствами (здесь Иллуз подразумевает конкуренцию между чернокожими и евреями в американском обществе, Г.Х.) и понятность, которую деколониальный дискурс придает дискриминации и расизму, с одной стороны, и союз между исламизмом и деколониальными левыми, а также глобальную стратегию ослабления Запада, с другой. Палестинцы, ислам, деколонизация и угнетенные расовые меньшинства интегрированы в антизападную матрицу, которая превращает Израиль в новую мифологию».
— Cracks in Theories of Emancipation under Conditions of War by Keti Chukhrov
https://www.e-flux.com/journal/138/554185/cracks-in-theories-of-emancipation-under-conditions-of-war
— Shadows of a Utopia: Debugging of a Reoccuring Dream by Mohammad Salemy
https://tripleampersand.org/shadow-of-a-utopia/
By denouncing all of the west’s legacies, postmodernism has both blocked the way out of the western world for its own emancipation as much as it has given license, to anyone who can claim to stand outside of the dominant groups in the west, to demand that unverifiable personal experience is taken as pure knowledge in a frenzied and fetishized version of epistemological diversity. Meanwhile, by intellectually justifying and facilitating the transfer of production of goods to the non-western labour markets and helping to save western capitalists’ money, the postmodern ideology is giving false strength to the very societies that are being double exploited by the west. A sense of false moral and ideological superiority prevents these places from trying to find a better solution for their burning, very concrete and very real, economic and political problems.
https://tripleampersand.org/shadow-of-a-utopia/
— The Meaning of ‘Genocide’, by Matthew Bolton
https://leftrenewal.org/articles-en/bolton-the-meaning-of-genocide-en/
— Iran, the Greatest Inconvenience: On the Eternal Silence of a Contemporary Left by Reza Negarestani
Hegel had a name for this consciousness. He called it the beautiful soul. The beautiful soul wants purity more than transformation, innocence more than responsibility. It avoids action because action risks complicity. It condemns the world from a safe distance that protects its self-image. It turns non-involvement into virtue and mistakes refusal for critique. Clean hands are easy when you never have to touch the world. In our moment, the beautiful soul takes a specific geopolitical form. It says I oppose American imperialism and I oppose Israel’s destruction in Gaza, and for that reason, anything that could be framed as helpful to Washington or Tel Aviv must be rejected, or at least bracketed into silence. It processes every event through a single anxious filter: ‘who benefits? ’ It treats the only real actors on earth as states and intelligence agencies. It forgets that people act, and that they bleed when they act. Here, the contemporary left, not in its entirety but as a voice, resembles a right-wing conspiracy theorist but without all the juicy excitement of a conspiracy theory. Just a drab drag of conspiracy theory and nothing more, who rushes to learn Arabic out of guilt after the carnage in Gaza.[4]
— The West in Its Terminal Phase Александр Дугин
Peter Thiel was right: Epstein Island is Bacon’s New Atlantis. But most radical critics of the globalist cabal seem to be parts of the Epstein world themselves. That is the problem. Nothing can save the West ruled by purely satanic elites. The worst claims are confirmed.
— The Racism of Anti-Racists: Bourdieu, Said, and Inverted Orientalism (May 19, 2025) by Siyavash Shahabi
This racism doesn’t announce itself. It doesn’t use slurs or burn flags. It works through exclusion masked as care, silencing disguised as respect. It marks out who has the right to speak, and what kind of pain counts as political. It reproduces the very hierarchies it claims to oppose. And today, it finds a strange ally in what might be called inverted Orientalism—the reflexive defense of non-Western authoritarianism as if all critique were just another colonial script.
