В потоке

pour S.G.

Вал по валу, мало-помалу: так атмосферный вал ударяется о земляной над мертво-слоистым прошлым. Горящий клевер речи; павлиний взмах небосвода; безголосая вещь музыкального магазинчика — ответы в образах на твои умолчания, царапающие догадки о беспокойных мыслях. Идем рядом: унисон походок, сердцебиений. Прогулка не спешит, но длится. Свет быстротечно кусает деревья за локотки — моргает влюбленный взгляд — сквозь решетки игровых площадок, сквозь решетки цветников. Нежно щекочет воздух: эльфёнка за ушком. В ромбическом мерцании аптечной витрины цветок пробивается, решающе прижимаясь к заборному стержню в небо, а жизнь сильнее этой строки. Белобрюхий мотылёк-мороз преследует чей-то удаляющийся каблук. Пересекаем перекресток, попадаем в аркан обыденности, ты раскрываешь мятый диалог и задаешь вопросы поверх списка покупок. Вспоминаем о жизни (. . .привычки, предметы, прикрасы. . .), летят слова: лебен-лебен. Решаюсь добавно перечислить новоосвоенным способом — еще недавно мы разбирали с тобой метафизические и не очень каламбуры, портили мазкими чернилами мягкие томики модерных авторов — одной гранд-метафорой, почти стертой, разглаживая складчатые аналогии, чередуя и помещая обратно в ряд:

поток однажды начинается, когда завуаленные глаза сонно-довольных окон, безгостные дома, а ты между ними как нелетающая птица в сердцевинном разрезе каньона и никогда не позволяешь плотоядным чужим дверям поймать твою ногу за взбалмошный шнурок, не разговариваешь с незнакомцами, тебя ведут под руку твои взрослые, и ты вдруг замечаешь, что разочарование и смятение преступают твою границу, бесконечность смущенно умещается, уточняется в значении уменьшаться до точки, игра приобретает оскал двойного дна, добро отлипает от красоты и красота отличается от добра, в отысканную брешь вторгается авангардная морось потока, отграничивая тебя, зернистую резь в глазах, зубную боль и отемняюще белый свет от мокрой жары, унося прочь твою свободу, отделяя ее от потрясенного тела, и емкая жасминная сладость мороженого больше не тождественна сладости восторга, а выгнутый конструктор-ломака не помогает достичь полновластия над бесформенным окружающим, отсюда и дальше поток вторгается в легкие, одновременно заполняет и опустошает, и цокают на открытые слезы недовольные закрытые прохожие, поток делает дельту, но не хочет временить и опять схлопывается, срединный парус содрогается и падает, кораблик расклеивается, и ты спасаешь последнюю щепку из загрязнившейся лужицы, воздух отстал совсем и бросил твое дыхание, и теперь над, вокруг, впереди, под, потом, после — отвердевающий до перламутра поток, а вне — словно ничего нет, то есть, может быть, и есть, но — недостижимо и за безразличными спинами, и так — с некоторыми и другими подробностями — до той поры, когда ты начинаешь заботиться новой заботой, думать о том, как бы не сгореть неумело перед ликом нового опыта, не запнуться от ритма затихание-всхлип-затихание, взятого истребительной ненавистью, не отчаяться от окончательной необходимости изловить себя за шею и погрузить в поток, себя раскрыть как разворошить подарочную коробку, пока вокруг кружатся воплощения врожденной влюбчивости, глухо громыхают учителя, неподалеку наготове наставническая стая, и ощущаешь, какие это два взаимно удаленных мир-состояния, утренняя рань спросонья и раннее утро до которого и не спалось, тело трусливо отбегает, на время становясь ничьим, а всё вокруг такое обфускато, что начинаешь полувиновато вопрошать, а зачем, для чего — преодолевать внутреннее сопротивление и продолжать воспитание чувств, повторяя (к видимости происходящего): о, палочно-сетчатый характер глаза! о, ретивая ретина! отвечаешь сам себе со стороны: мне-то откуда знать, я — изменчивое облако, и завтра буду витать проницаемым псевдо-мрамором над другою головой, а послезавтра — еще предстоит уснуть мертвым сном на горном утесе для сиятельного возрождения! и это еще хорошо, что можешь наскоблить в себе расщепляющее полнословие, ты потом приучишься его записывать и доверять блокнотам, но, кажется, хочешь сдаться и войти в поток, пока об этом умалчивая, немо подпитываясь пунцовой гордостью, ты впервые самостоятельно покупаешь себе одежду в приставшем вкусе, и личность вместе с приложениями к аттестату и прочими экстерналиями навыпуск рыхлой запинкой помещается в черно-туманный деним, в сентиментальный флис, под покровную вощеность, в первом смоге цинизма впервые с каких-то детских лет вглядываешься в себя мимо суетных конечностей, заговариваешь внутрь, кого еще любил кроме себя, слово-среду-свою-обретает-в-слове, солнечная и лунная мышки в лабиринте находят друг друга, их нарциссическое потомство населяет буйно-серостью розовые стеночки, но в самом центре полупрозрачный кристалл обливается внутренней кислотой, но ровно сияет, уязвленный кристалл разрастается и ты с ним понемногу твердеешь, перекладывая вовне обретенную тяжесть, непрошено делясь выносным грузом, ведь желают упоминаться песни, которые слушают рядом и которые ткут протяжное одиночество, эфирные насекомые смежных частот полёта, лакированные богомолы любовных гитар и все транзиенты и проблески, к примеру, вот лоза — миг-дребезг — и зола, а кроме южной лозы можно вживую наблюдать за естественной шелкографией отцветания вишен, поглаживать бегемотную кожу монитора, оживляя его выжимкой невольных янтарных призраков, толкаемых по коридорам проводов или ворошить кочергой памяти угольки безответных улыбок, двигать унаследованного внутреннего молчальника, мыльно-мелового и неотвязного, навещать меланхолического стража или дразнить безответного часового, или еще — касаться чего-нибудь, пустых рамок под ольху, темно-розового края зрачка, чувствительных тем, и надеяться отыскать кого-нибудь кроме льстящего зеркала, лучше одышливого зеркала, чтобы всем-всем — делиться, делиться, но пока состоялось только молчание, молчание.

Я со своей распространившейся репликой дотянул до того, как всё пробито, тебе не нужен чек, мы выходим наружу, я добираюсь вдоль грамматических перил до последних ступенек моего сознания, петляющих теперь неловко и утомленно. Немного спешу. Ты ловко догоняешь, словно лисёнок Майлз. Как и этот предзимний снег у твоих ног, я все еще недостоин твоей кисточки пони, твоего героического карандаша, твоего чуткого слуха и скучающе-нежного взгляда, но я знаю, как знают иногда о всей своей судьбе, что ты укроешь каждую трепетную mnemonelle (вообрази: охапка мнемоз в руке над плывущим коленом) и устоишь перед умерщвляющим дуновением из расщелин забвения, а эта витая люминесценция слов, такая легкая — паутинка! не унеси ее, ветер! — в перелетных смещениях от перечисления к запинке и к повторному перечислению, и так — проявленная, не погаснет в тебе, пока прогулка вдохновенна, и наоборот, снизу вверх, возвышенно, не зная стеснения, падают в отраженную на индевеющем краю асфальта синеву острые капли ледяного дождя, а у нас — ни зонтика, и вскоре — бежим, бежим, скользим, скользим, отделяясь горячими пятнами от твердеющего потока.

Оберон прогуливает

soliloque d’adolescence

«Вот они и ушли», — отметил Оберон. «Я остался совсем один. Пересекли черту, ненадолго умерли для взора памяти. Пространство волновалось за потрясенными качелями. Они оставили после себя бледнеющие выкидыши жвачек: клубничные и арбузные, завернутые напоследок в крестоносные обертки от мятных конфет. Сегодня я пропускаю уроки. Отряхиваю с пыльных подошв мыльный песок, вычищаю меловую пыльцу из ушных раковин.

Футбольные ворота хотят сожрать кого-нибудь вроде меня. Внутри натянутой пустоты — падение, окрик и спирали ударов. Взъерошенное сердце живой изгороди бьется о серый кирпич. Пухлое солнце вздрагивает, проколов мизинец о ржавый гвоздь телефонной вышки. Всё разумное стремится укрыться в тени.

У меня заметно пылает лицо. У меня немного слезятся глаза. Между миром, глазами и мной — стеклянный ящик. Сегодня я такой же аквариум, какой всегда хотела мама. Я не хочу ощутить мысли сушёными водорослями и отношу себя в логово теней.

В логове теней. Меня не видно. Они еще идут, они не торопятся. Я опираюсь на ветку тиса: я плохо различаю деревья, пусть будет тис. Среди листьев — соединенное королевство мертвой тишины и оживленного ветерка. Если кисть смахивает с виска прицепившийся листочек, королевство распадается. Они поднимаются по раскрошенным порожкам. Пожимаются руки в пятнах от чернил, потираются загорелые плечи, отворачиваются бледно-голубые рукава. Мне давит правый ботинок. Я протираю тыльной стороной ладони лоб, собираю прохладные капли. На вкус — то горькие, то сладкие: начинены переливчатыми воспоминаниями.

В первом воспоминании я здесь же, в логове теней. Что-то розовое, что-то белое. Я донес портфель соседке с параллельной улицы: я неудачно различаю девочек, пусть будет Элли. Нет, скорее — Ванесса. Сбежал в середине дня, так же растворялся в тисовой кроне, смотрел на школьный двор. Розовое и белое: на ее палец, прямо на пластиковое колечко приземляется любознательная капустница. Ванесса зажмуривается и осторожно-осторожно наклоняется, чтобы поцеловать замедленное крылышко. Стриженые пятна выкатываются из-за обшарпанного угла бугристыми овалами, галдят неровным басом и заслоняют для меня вид.

Второе воспоминание — это недавняя идиллия горячечного лета, с теми самыми гигантскими мухоловками, где в карминной степи реверсивный волк кричал: «Мальчик! Мальчик!» Там ты учился летать на слишком короткой тарзанке над медлительной грязнушкой. Отталкивался от пятнистого пенька. Пробовал, пробовал, а когда получилось, — получилось даже слишком, и ты выбирался из приречного овражка постепенно, словно возрождаясь из первозданного хаоса; коронованный камышом, будто успел взять приз симпатий на тайном фестивале фей. Послащенный пот твоих бедер нес аромат эхинацеи, исцеляющий мое горло.

Третье, контраста ради, воспоминание-зимородок, в котором для тела осталось только быть оловянным облаком, осесть под надмирными обоями на удаления и приближения толп, на прерывистые равнины крыш. Далее — сползти по водостокам. Мне же — слегка увязнуть, но отлепиться и больше никогда не выходить наружу одновременно с судорогами раннего заката. За окном: голуби в тусклой телесной глазури, вся моль задохнулась и окаменела, а все сверстники, особенно один вихлявый в цыплячьей шапочке, собирали бездвижных птиц и насекомых, бросали друг в друга, постоянно попадая в укутанные шарфами шеи, в лица, полные здоровых улыбок.

Четвертое, с уклоняющимся героем, где под иллюзорной лепниной — колхициновая степь, и кружат дороги, то есть, иначе, восьмерится одна, бесконечная. На обочине сохнут от стыда, гнева и безответной страсти к благородным горицветам и безвременникам сорные соседи. По засидевшейся до утра звезде, как вороне на каждом горбатом столбе, по ящерице в расщелине, как секрету в подгрудном кармане. Кое-кто сидит на прохладном уступе серой плотины и смотрит вверх-вниз на разлитую, но скованную грусть воды, чтобы не вспомнить, как иногда удавалось застать взглядом дрожь крыш до того, как внезапно оснежит, и другое. . . и другого, и случайный талант извлекать мнимой географией загвоздки из языка. Его незримый карман пуст или заполнен, — не понять. А я вот ничего не забыл, но не приближаюсь и всё же оставляю Кое-кого наедине с самим собой. . .»

. . .еще немного, и уже не отличу себя в этом застойном пыльно-медовом воздухе. . . ударяет в затылок: «не всё ли равно, всем — всё равно, есть ли разница, когда и где?». . . влажный вельветовый холм с зелеными заплатками нависает над школой, пушистые облачные зверьки протяжно прыгают с него вниз, вибрируя от света и смеха. . ., но пусть меня не увидят, но пусть меня не найдут. . . природа, природа, — но что такое шелестящие объятия листвы по сравнению с объятиями, взбудораженными сеткой нервов, нагретыми спертой кровавой лавой. . . иногда, если подсмотреть внутрь меня, можно различить неподалеку зеркало, парящее без предмета для отражения. . . за утренним чаем наставляли: «не драматизируй!». . . пролистываю учебник, и словно знаю сразу всё, и — безграничная скука. . . быстро темнеет — это рождается моя личная осень и на мою всё более загадочную кожу падает темнота, будто бы отброшенная нежным крылом гигантской птицы. . . слова разрывают крупитчатые гнезда фраз и предательски разлетаются. . . последние верные слова смотрят на меня черным взглядом. . . это будущее пятое воспоминание, мой последний сон наяву? . .