Бодрийяр считал, что потребитель стремится к недостижимому счастью, которое представляет себе как расслабление, «рассасывание напряжений». Одновременно он стремится к достижениям и хочет быть полезным, поэтому страдает от чувства вины. Для того чтобы снять противоречие между моралью действия и гедонизмом расслабления, культура производит избыток «фатальности»: Бодрийяр был зачарован картинами автокатастроф, жертв стихийных бедствий и новостями о военных действиях по телевидению. Эти картины создают искусственное ощущение возвышенности, которое приносит зрителю «мрачное наслаждение» и оправдывает его внутреннюю пассивность.

Эту своего рода нигилистическую традицию продолжает Жиль Липовецкий, который сравнивает современного нарцисса с зомби. Я современного человека перегружено напряжением, оно постоянно открывается новым желаниям и раздражителям, теряет цельность и умирает заживо. Для искусственного поддержания жизни этого зомби используется то, что Липовецкий называет «пси-терапией». Липовецкий перечисляет психоанализ, гештальт-терапию, физические упражнения, телесную терапию и восточную философию.

Похожий взгляд на проблему усталости высказывает Хан, говоря об эпидемиях СДВГ, ПРЛ и СЭВ. Для компенсации этих психопатологий современный человек, с точки зрения Хана, прибегает к допингам, которые тот называет «нейрональным насилием». Усталость у Хана приводит к недеянию, прекращению борьбы, к смерти в живом теле.

Но если в нигилистической литературе современный человек характеризуется как безвольный и уставший в силу каких-то загадочных, непреодолимых метаморфоз корпоративного капитализма, то в самой культуре гиперстимуляции ему предписывается преодолеть внутреннюю слабость. Джордан Питерсон предлагает правила, призванные восстановить способность к волевому действию у человека, утратившего веру в себя. С другой стороны, книги Роберта Грина предлагают подробные инструкции о том, как анализировать скрытые эмоции собеседника, манипулировать с помощью лести и избавляться от друзей, которые могут стать препятствием на пути к власти и мастерству.

Книга Грина 2018 года о мастерстве предлагает искать источник воли к самосовершенствованию в интуитивном мышлении, в доречевом мышлении охотников. Предлагается отказаться от борьбы с нерешённой проблемой, чтобы благодаря бессознательному автоматизму прийти к интеллектуальной эпифании спонтанным образом. Чтобы выбрать своё призвание, предлагается прислушаться к скрытым голосам биологии: поскольку человек от природы является уникальной особью, ему нужно найти в себе эту уникальную одарённость. Поскольку в обществе действует принцип конформизма, такой поиск представляется аморальным, нарушающим эгалитарные нормы, то есть выражающим волю к власти.

В литературе по self-development можно найти как правила, которые должны вырвать человека из состояния расслабления, так и максимы, следуя которым можно добиваться целей. Можно найти также и идеи о том, как определять цели. Однако, как правило, эти цели представляют собой этапы достижения материального успеха. Именно против ориентации на подобные цели выступают такие философы, как Стиглер и Хан. Например, в последнем влоге Крис Бамстед рассказывает, как он справлялся с трудностями подготовки к выступлению на «Олимпии», и предлагает свой способ определения ценностей. В самом ницшеанском ключе он советует запросить у ChatGPT список из 150 ценностей и выстроить их иерархию, в которой одна из ценностей станет высшей. Что современная философия может предложить для определения такой иерархии ценностей?

Вопрос заключается в том, как преодолеть сопротивление, которое вызывают у человека страх и отсутствие возвышенной цели. Но если для Хана противоречие самоэксплуатации можно снять через недеяние, то для Стиглера само противоречие представляет собой нечто возвышенное: техника является фармаконом, одновременно ядом и лекарством для человека, отравленного либидинальной экономикой. Можно предположить, что сопротивление, которое преодолевается посредством самоэксплуатации, вызвано страхом, выступающим тем самым ядом, который замедляет психику и вызывает потребность в искусственном растормаживании. Возможно, состояние инертности представляет собой состояние чрезмерного страха, своего рода паралич, вызванный травмой. Тогда состояние игры, в которой достигаются материальные цели, становится состоянием борьбы со страхом. Неясно, однако, можно ли считать способность поставить возвышенную цель способностью преодолеть некий высший, наиболее травматичный страх.

Если принять это предположение, состояние расслабления можно назвать состоянием бегства от страха. Это игра в достижение цели, но в символической реальности, в которой нельзя столкнуться с реальным источником страха. Если борьба со страхом предполагает ставку, готовность пожертвовать частью себя, то в состоянии расслабления человек делает меньшую ставку. С другой стороны, если борьба со страхом требует отсрочки удовольствия, момента напряжения, когда ожидают результата усилий, то есть объявления победы или необходимости принять поражение, расслабление предполагает сокращение продолжительности этого напряжения, уменьшение отсрочки. Тем не менее расслабление предполагает собственное напряжение. Под напряжением здесь нужно понимать желание насилия, направленного внутрь субъекта. Фрейд называл напряжением (Spannung) именно агрессию Сверх-Я, направленную на Я. Это напряжение связано с усилиями, которые воспроизводятся в состоянии расслабления, то есть с усилиями, направленными на развитие мастерства. Напряжение между внутренним Господином и внутренним рабом вызвано именно приращением желания Господина, которое Гегель называет вожделением. Оно возрастает по мере роста технического знания раба, то есть с развитием мастерства. Лакан называет возрастание желания наслаждением. Таким образом, можно сказать, что наслаждение представляет собой удовольствие от развития воображаемого мастерства. В качестве примера можно привести японское искусство связывания военнопленных, навадзуцу, буквально «искусство верёвок». Так, одна из школ навадзуцу, иттацу-рю, сложившаяся в XVII веке, в период Эдо, разработала систему способов связывания, соответствующую различным стратам социальной иерархии. Именно из искусства связывания пленных произошла японская БДСМ-практика шибари, которую сами японцы называют кимбаку. Если реальным мастерством является искусство овладения партнёром, искусство соблазнения, предполагающее искусство жизни, то воображаемым мастерством является игра в овладение, разыгрывание удержания партнёра.

Самоэксплуатация предполагает способность преодолевать инертность наслаждения. Для этого необходимо преодолеть страх перед риском. Греческое слово ῥιζικόν обозначает утёс; рисковать значит плавать вдоль утёсов. Греки архаического периода становятся колонизаторами: они рискуют своим состоянием, отправляясь в торговые экспедиции. Йегер пишет о том, что именно в этот период атлетические и поэтические аретеи становятся инструментами воспитания законопослушного и свободоречивого гражданина. Однако первоначально риск является риском воина. Греческая пайдейя сформировалась лишь благодаря тому, что была основана на идеале мужественности, воспитанном в героическую эпоху, эпоху морали господ. Гегель определяет Господина как того, кто рискует жизнью, отрицая самостоятельность своей противоположности, рабского сознания. Господин вожделеет вещь, но, пока он владеет рабом, не может подвергнуть её полному отрицанию. И только раб, обрабатывая вещь, уничтожает её полностью в потреблении. Раб, с другой стороны, испытывает страх, поэтому вынужден сохранять себя посредством труда, то есть обработки вещи, представляющей собой заторможенное вожделение. Такова психология «Хагакурэ» Ямамото Цунэтомо: убеждение в том, что господство над собой возможно только через принятие смерти. «Самурай должен прежде всего постоянно помнить, что он должен умереть, помня об этом днём и ночью, с того утра, когда он берёт в руки палочки, чтобы вкусить новогоднюю трапезу, до последней ночи старого года, когда он платит свои долги». Юкио Мисима, комментируя «Хагакурэ», писал, что противоречие человеческой жизни выражается в борьбе инстинкта жизни и инстинкта смерти. Эти инстинкты можно сравнить с противоположными электрическими зарядами. В послевоенном японском обществе подавлялся инстинкт смерти, что привело к скуке и инертности. Молодёжь, протестовавшая против американо-японского договора о безопасности, как бы стремилась реализовать свой инстинкт смерти, найти идею, за которую можно было бы умереть.

Но каким образом выбрать цель, которая была бы достойна риска? Какое чудесное совпадение должно произойти, чтобы противоречия человеческой жизни разрешились в каком-то загадочном решении? Каким образом снять напряжение между внутренним Господином и внутренним рабом, не отказываясь от ценности жизни? Если принять предположение, что от достижения возвышенных целей человека удерживает страх, нужно искать эти цели там, где страх наиболее силён. Лакан пишет о том, что Господин знает истину: она заключается в том, что раб боится смерти, но одновременно стремится к ней. Раб, с другой стороны, обладает знанием, техническим знанием о том, как находить решения. Возникает расщеплённая реальность, в которой решение проблемы существует в воображении, а в символической реальности осуществляется лишь попытка реализовать это решение. Возникает узел, который Лакан изображает в виде колец Борромео. Но страх раба у Лакана — это страх перед желанием Другого. Расщеплённый субъект не готов сделать высшую ставку: рискнуть получить признание Другого, не пытаясь его получить, а совершив окончательный выбор.

Для того чтобы сделать такую ставку, необходимо создать то, что будет поставлено на кон. Лакан называет внутреннюю красоту субъекта агальмой: так греки называли жертвенный дар, подношение божеству. Нечто красивое должно обладать редкими качествами, в нём должно разрешаться некоторое противоречие. Тот, кто рискует, отказывается от привычных вещей и использует более совершенные средства. Но для того чтобы создать редкую и красивую вещь, необходимо придумать её самому. Необходимо придумать, как достичь желанного результата, не прибегая к бесконечному перебору средств. Чтобы насытиться мясом дикого тура, можно поймать его на охоте, но можно также придумать новый способ охоты. Редкое сочетание присутствия тура в месте ловушки и внимания всех охотников может привести к успешной охоте. Однако это противоречие можно разрешить, если привязать детёныша тура к бревну, зарытому в землю, и приручить его. Тогда стадо туров будет пастись рядом с поселением, и можно будет забивать столько животных, сколько потребуется племени.

Возвышенная цель, таким образом, является красивой целью, в которой разрешается противоречие, остающееся неразрешимым для субъекта риска. Красота, которую создаёт субъект мастерства, становится его ставкой, которой он должен пожертвовать в борьбе за признание Другого. Таким образом, высшим риском является риск любви, в которой наслаждение, риск и внутренняя красота приобретают единый трагический смысл.