…Вид с Рижской эстакады в сторону, где находится здание на Гиляровского Международного славянского института, там, где располагался актёрский факультет, где я учился с 2001 по 2004 год. Именно по этой эстакаде я шёл туда, но только на четвёртом курсе. Забавно, что я знал, что можно от моего дома на Дмитровской доехать досюда намного быстрее, нежели я ездил на метро с двумя пересадками. Но почему-то решил попробовать я это только на четвёртом курсе. И действительно, оказалось в два раза быстрее, а именно одну остановку на электричке. Вот. И, наверное, как-то знаково, поэтому я решил начать именно с этого комментария сегодняшний. Комментарии открытые в Телеграме. Я уже как бы их несколько сделал в рамках перформанса, но вот в качестве цифрового следа он первый. Там, где намерение смыкается с его реализацией, где порой для этого требуются годы, даже для такого простого, как доехать до долбаного института не за 40 минут, а за 20.

…Вообще, скажу честно, я сегодня еле вышел на этот перформанс. Я не хотел ещё со вчера, и сегодня ещё больше, потому что я знал, что сегодня на нём буду только я. Хотя это мне, в принципе, нравится. Я даже боюсь, если появляются свидетели у этого. Но тем не менее я пошёл и как всегда всё-таки рад. Это удивительный ритуал, который появился в моей жизни, где я не отдыхаю, где я не работаю, где я чёрт знает, чем занимаюсь, какой-то странной практикой, но которая, кажется, мне очень важна. За эти 5 часов каждый раз набирается какое-то огромное поле мыслей разного характера, как личного осознания себя, так и о мире, так и о времени, как о прошлом, так и о настоящем. И это сродни какой-то тренировке в зале, но по мне даже богаче. Поэтому у меня всё сомнения, дойду ли я до сегодняшнего дня в рамках перформанса или не дойду. Посмотрим.

…Вот улица, по которой я ездил на скутере. У меня в какой-то момент брат отдал скутер. При этом я его всё время почитаю за жучару. Удивительно. Это тоже я осознаю в этом перформансе. Так вот, ездил на скутере. Это было очень круто ездить на скутере, потому что это те прекрасные времена беззакония, где ты как бы и быстро передвигаешься, 60 км/ч. Вот, и пить можно было. А это всё ещё продолжаются алкоголические времена. Вот. И вот здесь я ездил. Хотел сейчас сказать, как называется эта улица, потом подумал, что да какой чёрт, я не знал, как она называется и не буду узнавать для этого комментария. Вот. И это, конечно, суперсвобода, вот это на скутере гонять, ездить туда-сюда. Это ощущение тотальной свободы это было. Мне кажется, вот в Алматы, когда был, там все молодые ездят на этих скутерах. Мне кажется, это очень важный этап на них погонять. Это потрясающая свобода. Ты можешь сесть попить у одного друга, у другого друга, и это всё может за ночь меняться. Ты максимально свободен к перемещению. Ну это тоже было где-то на четвёртом курсе. Вот. А так, смотря на ландшафт и вспоминая предыдущие дни перформанса, всё более и более убеждаюсь, что город тот, он стёрт практически до неузнаваемости. И не в смысле зданий, а в смысле он, ну, реально очень сильно поменялся. И здесь дополнительный какой-то очень интересный слой в этой практике перформативной: я как бы перезаписываю город. То есть я вот сейчас живу в Москве и как бы в том городе, который сложился у меня в ходе моей жизни. И как бы я о нём так и думаю. Да, поменялось. Типа у меня есть те места, по которым я курсирую в данный период, но те, другие, по которым нет, они как бы ещё те же. И вот, проходя и перезаписывая как бы сегодняшний день, открывается заново. Это как в компьютерных игрушках раньше, ну, может быть, и сейчас, в Цивилизации: где-то там прошёлся солдатиком, у тебя открылась карта, а потом ушёл, она тёмненьким закрылась. И как бы там вроде есть, что знаешь что-то, а там нет. А потом туда возвращаешься, а там уже другая цивилизация. И твоё представление о мире меняется кардинально. И вот я сейчас хожу и переписываю этот город до основания. То есть события они те же, но как бы прошиты сквозь. То есть мои воспоминания прошиты же через мою жизнь, а вот как бы через город какой-то иллюзорный. И вот это интересный опыт и мысль.

…Ну, а это место опять связано с алкоголем в первую очередь. Здесь был продуктовый магазин, сейчас вот Дикси, но тот магазин был не на месте Дикси, а в другом, подальше. В этом доме, где мы покупали алкоголь. И каждый год был связан с каким-то своим алкоголем, это целая какая-то драматургия определённая. То есть первый, здесь это второй уже был, получается, был связан с пивом, в основном Клинским. Второй год был связан, я не помню, то ли с портвейном, то ли с водкой. Наверное, с водкой. И это была отвратительная вот эта самая дешёвая водка. И уже тогда был организован мной и моим однокурсником Сашей Цаплиным клан Аликов, алкоголиков. Это целая вселенная. Алкоголизм, надо сказать, у нас был тоже концептуален. Это как бы был такой бунт против этого места, где мы оказались, этой Славянки, вот этой как бы… Мы же ощущали себя отбросами, и униженными, и оскорблёнными. И это был наш бунт, протест против системы, которая недостаточно нам даёт, недостаточно нас уважает, недостаточно нас образовывает. Это был как бы бунт во имя. У нас были ритуалы вхождения. Многие хотели туда войти. Надо сказать, что некоторые, кто вошли, плохо в плане алкоголя закончили, реально спились. И забавно, да, бывает, что мы как руководители этой секты не спились, а остальные реально спились и не очень их судьба сложилась. А так, чтобы вступить в алкоголики, я не помню точно ритуал, точно помню, что надо было выпить бутылку вина «Душа монаха», а потом специальная жрица, блин, это было смешно, должна была из этой мешковинки сплести такого человечка и повесить на шею неофиту. И он с ней должен был ходить, не снимая, неделю. Что-то ещё там в процессе этой недели с ним должно было происходить, но это я уже забыл.

…Возвращаясь к магазину. В водочный период, портвейный, «Три шестёрки» и иногда другие ужасные портвейны. Иногда вкраплялись какие-то работы, и тогда в нашей жизни появлялся коньяк. Знаменательно, один раз мы заняли 1 000 руб. у одного парня с младшего курса, мы купили ящик шампанского и потом очень долго ему это не отдавали. Но помимо алкоголя, что было важно? Еда. И еда ранжировалась так. Самый обиходный приём пищи — это был белый батон и майонез. Белый батон и майонез. Если ты видишь человека, поедающего хлеб с майонезом, этот человек выживает в обычном режиме, живёт, как живёт. Следующая стадия элегантно уже — это белый батон и кабачковая икра. Это значит, у человека, на этого человека можно положиться, у него довольно уже средний класс, у него прочные финансовые основания. Но и сразу можно было обнаружить человека, который в высших слоях общества, на вершине успеха. Это человек с копчёным жёлтым окорочком. Это значило, что у этого человека есть съёмки, у него есть работа, его карьера летит вверх, он на пике славы и успеха. Человек с окорочком. Как правило, у него был батон тоже. Это король мира. Я иногда был этим человеком, человеком с жёлтым окорочком, но далеко, конечно, не всегда. Но помню эту радость, но и завистливые глаза однокурсников и однофакультетников, смотрящих на меня и гадающих, откуда на меня свалилось такое несметное богатство.

…Ну, а это двор неподалёку от института, где мы после пар что делали? Что делали? Как вы думаете? Да, как всегда, пили. Нашей небольшой компашкой — Ивор, Витя, Шурик и я. Вот. Это происходило, так сказать, между двумя процессами, то есть тогда, когда заканчивались пары, занятия, лекции, мастерство. И, конечно, надо было к следующему дню всегда что-то готовить, репетировать, этюды, сцены — всегда, всегда, всегда. И здесь как бы мы хотели сначала всегда уйти от этого всего, что это часто не хотелось, ну и повеселиться. И потом я находил забавный такой этап, который назывался «мудачьё». Я отходил в сторонку, стоял в задумчивости, смотря в сторону, потом возвращался к своим друзьям и говорил им: «Мудачьё! На что вы, мы тратим свою жизнь? Бухаем!» Они терпеливо выслушивали этот монолог минут на пять. Дальше мы допивали пиво. Что удивительно, часто шли обратно в здание института репетировать то, что надо репетировать. Забавная точка. Сегодня как-то мало концептуализации пока. А что, я нанимался, что ли? А, и вот с той стороны дома. Этот дом, по-моему, был другой. И в нём, по-моему, взорвался газ, хотя кто-то утверждает, что теракт, но, по-моему, всё-таки это был взрыв газа. В общем, сверху у него было как будто кусок кто-то откусил зубками. Такой вот дворик. Господи, сколько же мы пили. Я вообще ни одного алкаша не вижу сейчас. Что, все в барах, богатые? Или жить всё-таки стали люди по-другому, а может быть, даже и лучше? Наверное. Ну, в Москве.

…Помню, ещё где-то здесь пару драк было. Драки как-то всегда оставляли крайне глубокое ощущение навсегда. Вот одна была: просто мужик что-то наорал, и Витёк его как-то замесил, ну, не то чтобы бил, заставил успокоиться. А второй раз сидели, и у нас был знакомый некоторое время такой какой-то парень с пацанчиками, такой, в общем, пацан. И какие-то гопники были такие, сидели и на нас наезжали, наезжали, бычки бросали, бросали… Потом назвали этого нашего пацанчика чучелом, и он не выдержал. И я помню, что у него какой-то перочинный ножик был, и он потыкал им этого основного заводилу. А тот такой весь на понтах, взрослый мужик. А потом пришли менты и всех забрали. Наш ножик скинул. Это я вот часто вспоминаю, и как-то нас всех легко отпустили, а с этим пацаном я не знаю, что было. Я только сейчас как-то осознаю до конца, что он его, пусть коротким ножом, но несколько раз ударил! Опять такая обыденная часть ландшафта жизни того времени… Он выжил вообще? А менты — что так спокойно отпустили? Тот же был в крови. Какая-то жесть.

…Ну, а вот, собственно, здание Международного славянского института, где мы учились со второго по четвёртый курс, соответственно, с 2002 по 2004 год. И, как в случае со школой, здесь довольно сложно что-то конкретное говорить, потому что плотность событий на квадратный сантиметр довольно большая. Актёрское образование — это очень интенсивно, много и постоянно в одном месте. И, собственно, вот. Это интересно. Я как бы рад, что я именно здесь, потому что это какие-то альтернативные существа отсюда вышли. Я не знаю, как потом, но вот того времени, когда мы учились — а это самое-самое начало актёрского факультета… Сейчас он уже закрыт, актёрский факультет, и я вижу, вот на двери закрывается и сам институт. Сейчас здесь всё пусто, хотя и воскресенье. Вот, это какая-то альтернатива. Это же создавали не только за бабки, даже прежде всего не за бабки, а какие-то энтузиасты-педагоги, в общем, хорошие, не бедствующие (я имею в виду в плане денег). Вот, и это было интересно. Конечно, мы конкретно себя ощущали какими-то такими отбросами: и что не поступили, понятно, в основные вузы, и что наш мастер передал нас кому-то другому, а сам наглым образом умер. Вот, и это всё, конечно, способствовало ресентименту какому-то, но потихонечку осозналось, что плюсы… То есть, может быть, были какие-то, например, мы отказались от декана, который у нас преподавал как педагог, и ощущение было, что у нас всё плохо с мастерами было после этого случая… Чёрт его знает, чёрт его знает. Но именно благодаря этому я там, где я есть. Я не скажу, там, где я есть, это какая-то вершина, но, по крайней мере, это очень интересная и уникальная точка, элемент моей жизни и жизни мира, который создан, в частности, благодаря этому заведению.

…Во двор. Там вдали было много гаражей, кстати, но они остались. Но были ещё металлические, вот там вот стоят машины, а те дальние такие монументальные остались, видимо, заводу принадлежат. И какое-то вот это сочетание детскости и перехода во взрослую жизнь забавно. Здесь прямо рубеж, потому что вот на этом дворе, я помню, мы бегали, ну как бы стебались, играли в войнушку, в прятки, пьяные бегали от методиста декана, когда она зазывала вот на репетицию, а мы бунтовали против этого. И это какое-то всё и детское, а как будто бы уже и взрослое. Смешно, год после школы, очень молодые люди. Здесь мало каких-то идей возникает, но много чувств. Видимо, это период такой… Два серьёзных бабаха раздалось сейчас, интересно, что это. Так вот, наполнено не мыслями, а чувствами. Причём если в школе, когда бродил, было больше мыслей, может быть, дальше будет, а здесь вот смотрю — это какие-то чувственные атмосферы. Такая история. Но я думаю, бунт. Думаю, бунт — это основное. Причём такой бунт живой, не злой, какой-то добрый бунт. Вот какой-то, если в плане какой-то идеи, добрый, наивный. И как будто бы в этом добром, наивном, очень чувственном бунте я всю жизнь и пребываю. Вот что я сейчас поймал за хвост. Добрый бунт, не революция, но и не каприз. Надо осознать свойство этого бунта, а может быть, этого дела, процесса.

…И вот ещё интересно. Я вот на эти гаражи смотрел издалека и думал уже пойти, а решил всё-таки к ним подойти и вот побыть в этих местах. Я же здесь проходил тогда. И это сразу вот просто глаза, тело своё с глазами переместил на 50 м, 30 м, и какой-то вообще другой мир, другие мысли, другие ощущения. И одно дело как бы смотреть на прошлое, а другое дело встать на том месте, где оно было. Это кардинально разные ощущения и вообще другой мир. Вот всё то же самое, 30 м разница. Вот хочу этим поделиться. Так что когда думаю о чём-то, надо ещё вот туда подойти, не только смотреть на, а как бы посмотреть от. Небольшая мораль случилась.

Вот я зашёл за дом, куда не так часто заходил даже тогда, учась в институте, за вот эту пятиэтажку. И дальше возвышается строящаяся новостройка-многоэтажка и вдаль уходящая ниже. И тут складывается такое ощущение, как в «Лангольерах» у Стивена Кинга, кажется, где вот прошлое стоит какое-то время в пустоте, к нему никто не прикасается, но через какое-то время появляются лангольеры, которые пожирают вот это пространство-время, прошлое, существа, которые его подъедают. Конечно, здесь лангольеров нет, но вот эти дома, стирающие как бы моё прошлое, отражённое в городе, надвигаются, появляются, воздвигаются.

…Ещё такое наблюдение по технике прогулки по прошлому, технике психогеографии. Как бы вот кажется, что надо посмотреть на какие-то значимые объекты, дома, пройти по этим тропкам, воспоминаниям, но классно всё время сходить туда, где нога ступала, но где ничего как бы нет, где как бы функционально. Я вот сейчас буквально сделал шаг в какую-то травку и сразу вспомнил, как в какую-то весну, как мы тут бегали, увидел что-то валяющееся, прямо вспомнил, как я уронил телефон и поднимал его из весенней грязи какой-то. И это такие маленькие воспоминания, но они настолько яркие в самом факте возвращения, что никак их не достанешь, если не сделаешь шаг в сторону, на периферию воспоминаний. Наверное, ради именно таких же штук перформанс происходит, потому что остальное и так можно вспомнить, то, что травматично как бы засело в сердце и душе. А вот эти штуки, которые как мины раскиданы в городе, отражаются в памяти благодаря этим ответвлениям. Это очень интересно.

…А это вот Мурманский проезд, про него я говорил выше, где на скутере я ездил. Вот это здание — это здесь был колледж парикмахерский. Я внутри никогда не был, сам в него не ходил, но периодически, обычно это два раза в год, когда сессия (причём не у нас, а у них в первую очередь), у нас среди однокурсников, факультетников появлялись парни с модной причёской. Это очень смешно. Ну то есть этим ребятам нужны были модели, а нам, бедным студентам, нужно было нахаляву подстричься. И, конечно, находились те, кто шли это делать. И они возвращались вот как бы с модными причёсками, и это очень смешные причёски. То есть никакую такую причёску никто бы никогда в жизни специально бы не сделал. Таких и не видал никто. Каждый, кто их сделал, выглядел очень смешно, они ходили, потупив взор. Но мы сейчас понимаем, насколько это классно. Я бы ходил. Может быть, знаете какой-нибудь факультет, где ищут этих моделей? Может быть, раз в год я бы хотел это сделать или, не знаю, среди какой-то компании. Но, по-моему, среди студентов — это самое оно. Ты идёшь в неизвестность к этим студентам, и они из тебя что-то там творят, то, что ты не можешь и представить. И ты возвращаешься. По-моему, это чумовая практика преображения случайного себя. А тогда забавно, да, что как бы с одной стороны, ну, стеснялись всех этих причёсок, а с другой стороны всё равно шли и делали их. И я не помню, чтобы над ними сильно хихикали по этому поводу. Какие-то вот они, потупив взор, были, но шли.

…И вот, пройдя чуть дальше по улице Годовикова… В те времена я не часто туда ходил, но бывало, бывало. Я впервые за этот перформанс свой столкнулся с ситуацией, где тотально стёрто, где нету даже близко ничего, что было тогда. И даже сложно сказать, что было так, а стало сяк, потому что изменилось всё до неузнаваемости. Вот эти ЖК, расположение улиц, их ветвление, ну, тотально по-другому. То есть на рубежах я вижу что-то, что было, но в самом месте это стало неузнаваемо. И как будто здесь это не работает. Ну то есть здесь прямо первый раз мне не за что зацепиться. Ну вот только написано «Калибр», «Деловой центр Калибр», как бы это завод, который здесь был, может быть, части которого сохранились, какие-то ну совсем знаковые следы, но фактически ничего. Кстати, забавно, вот в этом Калибре сам вход поставили. Забавно. Ну это удивительно, что первый раз такое, что совсем стёрто. О, написано «Детский технопарк Калибр». А так вот. Так что может статься, что вы, если захотите так делать, может быть совсем стёрто быть. И сразу вспомнилось, что сейчас идут войны и конкретно одна война, которая и без долгого времени стирает. И какая в этом разница, когда стёрто десятками лет и когда стёрто десятками бомб.

…О боже, боже, боже. Это бар бильярдный. Заходил туда не так много раз, но иногда мы там бывали. Конечно, нужны были деньги, а их не было всё это время. Но иногда, когда они были… Особенно я помню, что я заходил туда грустить. Когда я заходил, было ощущение, я мог взять виски самого дешёвого, сесть, и я чувствовал себя как в каком-то кино, где в двадцатые годы гангстер заходит в бар, играет блюз, и он сидит, потупив взор, задумавшийся о своей тяжёлой жизни, попивает виски со льдом. Иногда мы заходили с друзьями, играли в бильярд. И удивительно, что я вот сейчас туда спустился, и как, по-моему, практически нигде, там пахнет этим временем. И будто бы даже особо ничего не поменялось. Ну, конечно, очень поменялось, но по ощущениям бильярдная, тихо, играет какой-то европоп.

…Ещё знаковая тема — это игровые центры. И вот у нас был период лудомании. Он начался, конечно, с успеха, когда мы вложили 200 руб. и заработали 800, выиграли. И в принципе сразу поняли, забрав неимоверным волевым усилием эти деньги, мы понимали, что мы попали. Каждый раз, когда мы шли туда, мы знали, что мы просрём всё на свете. Шли, просирали, плакали и иногда со злобы тырили что-нибудь, какую-нибудь картонную фигуру рекламную мужика, помню, с ней носились долго и якобы плакали. И это был такой памятник времени, все эти игровые штуки. Но помню, не так уж много мы на самом деле, просто ярко это было, не так много мы проиграли денег. Помню, один раз мы решили поехать в казино. Понятно, что у нас не было денег. Мы взяли какие-то костюмы из костюмерной, на наш взгляд, чтобы выглядеть респектабельно, и поехали куда-то на Арбат с Шуриком. Зайдя, мы понятия не имели, как работает казино. Мы зашли, сняли одежды, мы зашли в костюмерных пиджаках и галстуках. Я боюсь представить, как это выглядело на самом деле, но нам казалось, что это было респектабельно. Здравствуйте, сказали, здравствуйте. И всё, никаких претензий к нам не было. Нам предложили купить фишки. И мы не знали, что надо покупать фишки, а у нас, конечно, не на что было купить. Мы сказали что-то типа: «Нас тут подруги ждут, сейчас мы к ним вернёмся», — и исчезли. Но как мы ехали туда в метро! Мы пытались строить из себя очень богатых людей, которые впервые оказались в метро, как бы казино казалось чем-то для высших слоёв общества. И вот таким образом мы в это поигрались. Так это наивно и нелепо. Смешные игры, нелепые. Такие маленькие границы. А может, и не маленькие, надо об этом подумать.

…Улица Бочкова. Очередная граница, дальний рубеж в сторону ВДНХ и институтской жизни. То есть это квадрат довольно маленький: Проспект Мира, улица Бочкова, с дальней стороны, я даже не знаю, как там называется… Олимпийский проспект, что ли, или что? Ну и Трёшка. И дойдя до угла Годовикова и этой Бочкова, очень интересные чувства, потому что эта Бочкова осталась почти такой же. Годовикова изменилась до неузнаваемости. И вот как бы там, где две границы смыкаются, случается пограничное переживание.

…Немного оффтоп. Тут недавно стали попадаться рилсы, где очень классно рассказывают про архитектуру, в частности панельки и прочее, и про то, насколько там всё хорошо устроено и как это испорчено, в частности балконы. И вот, смотря на этот балкон, я вижу это остекление, делают что-то немыслимое с внешней архитектурой. И понимаю, что с панелями и конструктивизмом это сплошь произошло, да, она права, классный человек это показала. Но вот дальше я начал об этом думать и понял, что сама архитектура двухтысячных, она как будто забавным образом вот эту мутацию взяла. Когда была выбрана конструктивистская архитектура, которая мутировала остеклением и вот этими дополнениями, и как бы вот это, следующий этап, он это вобрал в себя. Он как бы это взял как стиль. И это, когда мутация как бы входит в тело архитектуры, вот это мне показалось интересным моим наблюдением.

…Какая-то странная история, что я вот хожу по этим местам, вокруг института, и много тут вспоминается какого-то опыта, весёлого, интересного. Всё это какое-то… То есть если школьная прогулка вызывала очень много вертикалей с сегодняшним днём, то институт напротив — какие-то локальные события и вспоминать от них, ну, только как в мемуарах то, что вспоминается. Они как будто особо никак не соединяются. Ну и день такой. Ну то есть попробую это как-то расширить или исправить. Вот мы учились играть, читали тексты по возможности, коммуницировали, разбирали что-то, как нам казалось, разбирали. Что точно — первый год в актёрском образовании, да, может быть, и все четыре, из человека выбивают личность. Вся эта муштра по Станиславскому и прочее, тренинги, по крайней мере, в те времена, служили не открытию личности, а созданию актёрской машины, работающей точно по системе, в заданных координатах, обладающей заданными навыками. Конечно, для меня сегодняшнего это безумие, это как бы нечто, что противоречит для меня театру и искусству, в принципе. Шоу, может быть, нет, индустрии нет, но искусству — тотально. И как будто вот какое-то техническое обучение без вдохновения. То есть это была бесконечная попытка в рамках обучения чему-то соответствовать. И параллельно вот этот бодрый молодёжный алкоголизм и тусовка. Причём тусовка позже была намного веселее, какая-то вот то, что говорил выше, бунтарская, бунтарский алкоголизм. Как бы против. То есть, видимо, в то время, пока ломали и чеканили актёрскую машину, сама личность рвалась наружу, пытаясь как-то заявить о себе в виде пьянок, тусовок, отношений. Но как будто мне там всегда, не знаю, по скромности ли, вообще ли, как-то там всегда тесно. Ну то есть это интересно, но как будто бы каких-то фундаментальных вещей это не оставляет… Блин, тоже неправильно — оставляет, ну как-то это, не знаю, сложно это вспоминать. Ну ладно, назовём, наверное, это время так: тактильное время. Время нюхать, как в раннем детстве мы трогаем палочку, нюхаем воздух, да, и какое-то, видимо, вот это подростковое, студенческое становление, оно сродни этому, когда, ну, просто на уровне ощущений и опыта это происходит. Вот потом, когда я буду учиться режиссуре в 35 лет, уже как будто будет похоже, студенческий период, тоже секс, наркотики, рок-н-ролл, но в этом будет какая-то высота и красота, а здесь как будто какие-то потёмки. То есть вот это слово «потёмки» очень близко, что в профессии, что в жизни, что в душе. И именно с этим ощущением я вышел из института, в тотальные потёмки. Я перестал любить театр, я не понимал, что я хочу, куда я стремлюсь, как жить, что я умею. Я разучился быть актёром и быть в театре. И это парадоксально, что такой опыт я получил, обучаясь на актёрском факультете.

…Ну, и такое правильное место для финала. Ну, и для финала перформанса, а для финала в принципе. Кладбище. На нём, неожиданно, да, на нём заканчивается часть перформанса, относящаяся к институтским годам, 2001-2004. А почему я здесь? Потому что как-то раз с однокурсником Витей Флиером и ещё, по-моему, с Шурой Цаплиным мы здесь пытались снимать фильм. Снимали на VHS-камеру по Чехову на кладбище. Это просто была часть отрывка, который, ну, по рассказу, по спектаклю. Вот. Снимали мы спокойно, никто нас не трогал три дня. Надо сказать, что был ураган, падали деревья. Мы это не очень замечали, мы это заметили на следующий день. Мы ничего не понимали о том, как снимается кино, как монтируется. Это просто было снято на сплошную кассету. Три дня что-то наснимали и забыли, ну как забыли. Я посмотрел материал — ужас-ужас. Я тогда не знал, что из такого можно сделать красоту. Интересно было бы посмотреть это, но где это? Сейчас я понимаю, что, может быть, монтажом это можно и спасти, и что-то из этого вытащить. Вот. Это была первая кинопроба.

Финал 4 части