Восемь фотографий, включенные в роман «Человек-ящик», сами по себе удостоились хороших оценок. Как-никак повод для гордости — в том числе, наверное, и потому, что я все еще не «отбросил хвост» любителя. Однако с тех пор я совсем перестал заниматься фотографией. Как только я нажимаю на кнопку спуска затвора камеры, меня начинает одолевать сомнение: насколько это мгновение мне необходимо? — и палец невольно замирает. Может, это признак того, что мой подход становится более или менее профессиональным?

Если так призадуматься, мне самому до сих пор не ясны мои мотивы. Зачем вообще заниматься фотографией? Почему я думаю о том, какие кадры мне хотелось бы сделать? Я не могу разобраться в собственных чувствах. Впрочем, наметилась некая тенденция, смутная, но определенно имеющая место. Прежде чем анализировать, что же заставляет меня щелкать затвором, попробую все же привести конкретные примеры тех случаев, когда у меня возникает желание фотографировать.

Прежде всего надо сказать о мусоре. Почему-то меня тянет к нему — или к местам, куда его выбрасывают. В последнее время до предела истощились ресурсы для обработки отходов, и даже места, изначально для этого не предназначенные, теперь наводнены мусором. Образ места, приличествующего отходам, утратил всякие очертания — но не сказать, чтобы он исчез окончательно. В местности, где пересекаются реки, мосты, дороги, железнодорожные пути, в силу ее устройства есть такие пространства, которые людям никак не обжить и которые естественным образом превращаются в свалки. К счастью, они располанаются в местах, не сильно привлекающих человеческое внимание. В городах они находятся в положении теней и колдобин: люди редко когда останавливаются, проходя мимо них. Если высматривать, то увидеть можно, но если особо не вглядываться, то ничего и не заметишь. Этакие не зарегистрированные на свете пространства.

Не то чтобы я сам нарочно замедляю шаг у подобных мест. Уловлю их на секунду краем глаза — и иду себе дальше. Почему-то мне не хватает духу направить взор прямо на них. Но только я прохожу мимо, как слышу зов некоего голоса. Тогда мне становится как-то стыдно за свое несправедливое отношение к этим пространствам. Я одержим. Однако как бы одержим я ни был, останавливаться мне не хочется. Здесь-то мой долг перенимает на себя фотоаппарат. Акт нажатия на кнопку спуска затвора — это единственная возможность оправдаться перед порицающими мое молчание вещами и пространствами.

Пейзаж свалки для меня неразрывно связан со сценой из одного воспоминания.

Кажется, тогда я учился в средней школе. На южной окраине Мукдена, города, где я вырос, на огромной реке Хуньхэ, которая каждый сезон дождей выходила из берегов, была сооружена дамба. Неподалеку от места, где она пересекалась с железной дорогой, находилось большое болото, нераздельно служившее городу свалкой. Тем не менее понять, что это болото, не ступив в него ногой, было невозможно, поскольку оно все, за исключением довольно глубокого участка в центре, почти на весь год пересыхало и большая часть мусора лежала на поверхности на всеобщем обозрении.

Наша школа стояла рядом, и я помню, как пару-тройку раз мы отправлялись туда играть. Близко практически не подходили: верно, из страха, — какого-то запрета на это не было. Мы свято верили, что болото засасывает мусор, выкинутый у краев, в центр. На деле же, чем ближе мусор был к центру, тем глубже, казалось, его поглощает трясина. Впрочем, возможно, центр был усеян вовсе не мусором, а воронами. Я припоминаю, как видел тысячи вздымающихся в полусумраке вороньих крыльев, — птицы так и норовили содрать с болота его оболочку. Мы опускались на корточки и со страхом наблюдали с дамбы, как полнеба, которое еще должно было быть голубым, внезапно становилось черным как ночь. Как бы то ни было, в моих воспоминаниях эта свалка на окраине города была преисполнена некоего особого, чуждого человеку величия.

А может, мои впечатления усиливала установленная на краю болота прямо напротив железной дороги стационарная стойка, на которой выставлялись отрубленные головы. Подпираемая массивным столбом, она представляла собой Т-образную доску, в которую с обратной стороны были вбиты три железных гвоздя — точно подсвечник, — и предназначалась для трех человек. Располагалась стойка так, чтобы ее было отлично видно прямо из окон поезда. Что же касается того, видел ли я отрубленные головы вживую или нет, здесь моя память слабеет. Мне кажется, что я мельком видел нечто похожее на комья черных очесов, но, может быть, это все фантазия, порожденная воспоминаниями. Я не очень хорошо понимал, кого и с какой целью выставляли напоказ. Говорили, во всяком случае, что они должны были послужить уроком для остальных. Кто бы они ни были, эти люди, являвшие вдруг из-под покрова тьмы свои головы, ставшие кормом для ворон и постепенно обращавшиеся в ничто, внушали нам страх и тоску. Думаю, для персонажей, о которых никогда не сложат легенд, болото-свалка была подходящим фоном.

Прошлое, подстерегающее в будущем. Пасть земли, пережевывающая человека. Ее губы, зубы, язык — все мертвенно-бледного цвета.

Кроме того, я фотографирую всякий хлам.
Я фотографию людей, что без пяти минут хлам.

Восемь фотографий, помещенные в роман «Человек-ящик», — это тоже в каком-то смысле изображения покалеченных вещей или людей.

• Молодой член бандитской группировки, всматривающийся в лотерейные номера с истекшим сроком действия.
• Плакат в палате для тяжелобольных, страдающих одышкой из-за кровохарканья.
• Памятная фотосессия для инвалидов на всемирной выставке.
• Общественный туалет на станции.
• Клуб экс-офицеров военно-морского флота, отраженный в зеркале.
• Нищий, везущий велосипед без шин, на который сгружено все его состояние.
• Буквально груда металлолома.
• И почему-то грузовой поезд. В моей системе классификации он тоже сотоварищ хламу.

Я не ставлю своей целью раскрыть какой-то особый секрет. Я не протоколирую действительность своими фотографиями, поэтому нет нужды пускаться в объяснения их содержания. Я всего лишь попытался дать вам примерное представление об обстановке, в которой я нажимаю кнопку на фотоаппарате.

Однако делаю это не из-за того, что меня в этой обстановке притягивают какие-то интересные смыслы. Как и в случае со свалкой, я слышу, как мусор и инвалиды кричат страшным голосом. Иного объяснения я предложить не могу. Внутри меня, подобно камертону, начинает что-то резонировать, в голове роятся мысли, от которых волосы встают дыбом, — и все же меня притягивает сильнее и сильнее.

Я боюсь этого крика, и одновременно с этим мне страшно, что я перестану его слышать. Если это произойдет, то, пожалуй, исчезнет и импульс, побуждающий меня фотографировать. Нет, дело не только в этом. У меня есть предчувствие, что с исчезновением образа свалки угаснет и весь творческий заряд. В конечном счете, сдается мне, задача что прозы, что драматургии — прокричать от имени того вопля, что доносится со свалки.

Так или иначе, меня тянет к мусору. Встречи с покалеченными вещами и людьми вдохновляют меня сильнее всего. Это как со срамными местами у человека. Праздные, величественные, они одним своим существованием низвергают всевозможные смыслы. Все это в природе вещей. Можно представить, как «польза» уступает «отходам», но почти невозможно — как «отходы» подчиняются «пользе». Животные — это исключительная случайность среди растений, растения — не более чем производная от исключительной случайности среди минералов. Как ни прискорбно, к ним принцип главенства куда более применим, нежели чем к животным. Поле битвы — показательный пример того, как человек отдается во власть закона минералов. Никто нынче и бровью не поведет на какое-то там загрязнение окружающей среды промышленными отходами. Самомнение, с которым люди якобы бросают вызов мусору, только ускоряют темпы его перевооружения. Уже неплохо, если вы это понимаете. Я не настолько оптимистичен, чтобы прикидываться нигилистом, но и слишком хорошо знаком с мусором, чтобы говорить о надежде. Однако я, по крайней мере, достаточно эгоистичен для того, чтобы мечтать, отрекаясь от смерти обыкновенной, о смерти своей, оригинальной.

По всей видимости, крики, доносящиеся со свалок, принадлежат «пользе», заглатываемой и пережевываемой болотом, что поглощает мусор. Так, во всяком случае, слышится мне. Осознание (или иллюзия) того, что вы пока еще не являетесь мусором как таковым, — это пленка мыльного пузыря, которая еле-еле удерживает повседневность на плаву. Завтра мне, наверное, стоит продолжить на этой пленке свой набросок болота, поглощающего хлам. Быть может, мусор и есть легенда об искрошенном человечестве.