Философия Кёртиса Ярвина (Менциуса Молдбага) представляет из себя попытку реставрации примитивного политического атавизма, упакованную в глянцевую обёртку технократического жаргона. Это интеллектуальное мошенничество, рассчитанное на элиту Кремниевой долины, которая привыкла к эффективности алгоритмов и теперь жаждет перенести ту же линейную логику на бесконечно сложную ткань человеческого общества. Ярвин подменяет понятия, используя слова «корпорация», «CEO» и «директорат» как эвфемизмы для оправдания самого заурядного абсолютного монархизма. Его стратегия заключается в том, чтобы продать старое доброе самодержавие под видом инновационного «неокамерализма», делая вид, что владение государством как частной собственностью — это не шаг в тёмное средневековье, а логичный апгрейд государственной «прошивки».

Однако любая попытка серьёзного анализа вскрывает вопиющую фальшь этой аналогии. В реальности никакая успешная современная корпорация не управляется капризным деспотом, чья власть ничем не ограничена. Напротив, корпоративная модель — это триумф коллегиального управления и жёсткой системы сдержек. CEO в любой жизнеспособной структуре — это не монарх, а наёмный менеджер, чья шея всегда находится под гильотиной совета директоров, чьи действия ограничены рыночной конъюнктурой, законодательством и акционерным контролем. Ярвин же предлагает модель, где «CEO-монарх» обладает абсолютной собственностью над страной и её населением, фактически лишая структуру управления какой-либо обратной связи. Это не корпорация, это рабовладельческая плантация, где вместо оптимизации процессов происходит оптимизация подавления. Истинная меритократия строится на распределённом интеллекте и коллегиальной экспертизе, тогда как Ярвин воспевает триумф одной воли над коллективным разумом, что в истории всегда приводило лишь к деградации и краху.

Игнорирование «человеческого фактора» превращает всю неореакционную доктрину в опасную утопию, которая при столкновении с реальностью неизбежно оборачивается антиутопией. Ярвин грезит о мире, поделённом между колоссальными тоталитарными блоками (которые потом каким-то магическим образом должны преобразоваться в тысячи суверенных монархических государств по принципу лоскутного одеяла по надуманным экономическим причинам), полагая, что консолидация власти внутри таких континентальных империй и ликвидация «серых зон» вроде Украины приведёт к глобальному снижению насилия. Эта логика была бы безупречна, если бы у руля этих империй стояли бесстрастные сверхразумные машины, но Ярвин настаивает на традиционной человеческой власти. Он возводит свои конструкции вокруг фигур «идеального Путина» или «идеального Трампа», наивно или намеренно полагая, что концентрация абсолютной власти в одних руках автоматически гарантирует рациональность действий. Но история учит нас обратному: ни один человек не застрахован от безумия, деменции, паранойи или банальной глупости.

В мире, выстроенном по лекалам Молдбага, где отсутствуют институциональные предохранители, один психопат или старик с угасающим сознанием способен превратить локальный кризис в буквальный конец света. Если меритократическая система стремится распределить риски через коллегиальность и фильтрацию компетенций, то неореакция возводит единичную точку отказа в ранг государственной добродетели. Ярвин всерьёз рассуждает о криптографических ключах, способных «отключить» неадекватного правителя, словно политическая жизнь — это серверная комната, а не живой организм. Его утверждение о том, что тоталитарная консолидация уменьшит количество войн, — это трагическое заблуждение. Да, количество мелких конфликтов может снизиться, но масштаб столкновений между гигантскими, закрытыми и вооружёнными до зубов империями станет тотальным. В этой системе ошибка одного «CEO-монарха» неминуемо ведёт к гибели миллиардов, превращая обещание «порядка» в гарантию окончательной катастрофы.

Самая глубокая трагедия заключается в том, что этот философский суррогат перестал быть предметом кабинетных дискуссий и превратился в реальное политическое оружие «Новых правых». Идеи Ярвина сегодня отравляют политический ландшафт Соединённых Штатов, предоставляя интеллектуальное алиби тем, кто жаждет демонтажа демократических институтов. Когда абстрактные рассуждения о «сильной руке» и «формализации власти» обретают плоть в виде государственных доктрин, они неизбежно материализуются в насилие, оправданное поиском «высшего порядка». Ярвин не просто предлагает альтернативную модель управления — он реабилитирует тиранию, придавая ей эстетически привлекательный вид для нового поколения технократов. Это предательство самой сути просвещённого правления, которое должно основываться не на праве сильного собственника, а на коллективном поиске истины и меритократическом отборе лучших умов для служения общему благу, а не капризам одного «CEO».