Сюжет сериала повествует нам о семье из трёх человекоподобных кроликов, которые находятся в одном помещении на протяжении всей истории. Кроме одной локации, также сохранена единая точка съёмки. Повествование нам не очень ясно: мы слышим существительные, глаголы, вопросительные предложения, но не улавливаем связь этих «диалогов». Персонажи, кажется, поддерживают лишь иллюзию понимания или даже вовсе этой иллюзии не питают, а просто проговаривают свои сценарные реплики.

Если проследить за суждениями, то кое-какие очертания контекста нам становятся ясны. Первое — это то, что случилась трагедия, где было совершено убийство. В третьей серии Джейн об этом сообщает:

«Что-то неправильно, холод, сирены, темнота, улыбающиеся зубы, двигающиеся пальцы, дым, масло, жар, зеркало, пятно крови, глаз открылся, темнота, всё мокрое, а в кровати шип, насекомые ползают, конец, лось».

В седьмой серии она дополняет экспозицию:

«Старый, тёплый коврик, собака ползёт, огни гаснут, ветер, темнота, опухший язык, розетка капает, болезнь, жар, электричество, проволока, острый, краснота, опухшие, посиневшие ноги, разрывание, скрип, тёмная маслянистая кровь, жёлтая слюна, тёмная комната, разбитое окно, перевязка, старая промасленная тряпка, зелёная слеза, виниловый нож, испаряющаяся кровь, горение, груз судна, аккорд, насекомые ёрзают на их спинах, отдалённые суда».

Также мы постоянно слышим гул парохода — он дополняет композицию, вводя общий план, где располагается дом, по всей видимости, в районе морского порта.

Линч, кажется, намеренно замораживает камеру, чтобы зритель сфокусировался на речи. Из этих обрывочных речевых мазков мы схватываем в своеобразной комиксовой технике, что предположительно произошло, а именно убийство и пожар. Этого нам достаточно, чтобы уловить нарративную опору и оставить её.

Линчевский почерк характерен тем, что он организует пространство и оставляет там манок, до которого пытаешься дотянуться, но тот тут же исчезает и появляется в другом месте. Поэтому стандартные толковательные процедуры зачастую оказываются не у дел. Не зря режиссёр не даёт своих интерпретаций, поскольку знает, что это не заткнёт дыру смысла, тем самым оставляя место бессмыслице, которая обнажает тревогу на стороне зрителя. Это даёт нам первый ответ на вопрос, который сразу же сбивает с ног: «Почему кролики?»

Линч рассказывает историю в одноименном документальном фильме 2007-го года, как он спускался с горы, покрытой полынью. В один момент, когда полынь начала подниматься всё выше, перед ним появился кролик ростом почти с лошадь. Это, с одной стороны, не отвечает на вопрос, но даёт нам важную цепочку. Испуг помечен кроликом. Это могло быть что угодно другое, поэтому искать смысл бесполезно.

Сцена с кроликами родилась в работе над «Внутренней империей». Линч признавался, что сюжет он придумывал на ходу, поэтому «Кролики», сначала будучи лишь эпизодом на экране телевизора, получили своё продолжение. Это часть вселенной «Внутренней империи». В то же время говорить о части целого также проблематично, поскольку произвольность кинематографического знака обнажается здесь с очевидностью. Смысловой крепёж оказывается под вопросом, но остаётся структура, которая явлена. Именно её нам удаётся схватить.

Отличительным атрибутом сериала является закадровый смех. Он отсылает к телевизионным комедийным ток-шоу, где такой приём был базовым элементом повествования. Одно время существовало мнение, что записанный смех был так давно, что людей этих уже не существует, то есть буквально смеются мертвецы. Потом этот тезис опровергли, но истина этого суждения осталась. Она в том, что в этом смехе есть явно что-то потустороннее и нечеловеческое. Это Линч здесь и обыгрывает, выворачивая наизнанку компонент таких шоу, их зловещий характер.

Смех указывает собой на нечто неуместное. Он и является реакцией, которая помечает зазор, что что-то не клеится. Таков сериал и есть — он соткан из разрывов. Они есть его единственный клей. Также не складываются здесь диалоги. Это ставит под вопрос функцию речи как коммуникации. Обмен репликами происходит, но при этом связь их оказывается рассечена. Попытка собрать эти речевые конструкции наталкивается на сопротивление.

Из психоаналитической практики нам это знакомо тогда, когда мы пытаемся из разрозненного материала анализанта собрать нечто связное и это же сопротивление мы и обнаруживаем. Это движение по воображаемому вектору из лакановской схемы L. По нему плутать можно очень долго, что и демонстрируют нам всевозможные интерпретации. Конечно, обойтись без воображаемого невозможно, но, учитывая символический регистр, мы и сможем дать не целостную интерпретацию, но такую, которая прольёт свет на истину данной ленты.

А истина в этой структурной изнанке и состоит. Оттого такой жуткий и сюрреалистический эффект нас застаёт, поскольку структура — это нечто нечеловеческое. А смех, являясь реакцией на ничто[1], подчёркивает зазор, как и диалоги, в которых ломается привычный нарратив. Из этих компонентов собирается общее настроение картины, которое является своего рода инверсией комедийных ток-шоу. Это и есть то высказывание, которое Линч осуществляет, конечно, сам того не ведая.