Мимесис

Критический вопрос — вопрос критицизма, или, иначе, решения: вам не избежать промаха мимо мимесиса, стоит только опознать его и вынести суждение о его истинности. Нам не удалось бы выйти на него, если бы мимо него уже не прошли в поисках; то есть, если бы не питали веру в его идентичность, экзистенцию или консистентность. Именно это делают Платон, Хайдеггер и Жирар — столь разными, но в конечном счёте аналогичными путями. В необычайной сцене торгов, которую он разыгрывает между ними, Лаку-Лабарт отправляет последних двоих, так сказать, друг за дружкой, хотя и не без игры (если следовать этому кодексу игр и стратегий) друг против друга. Жирар хотел бы «присвоить» или «идентифицировать/узнать» мимесис. Но поэтому ему не удаётся его схватить; или скорее, он предает его сущность «непременно», говорит Лаку-Лабарт, — неотвратимо, как и всегда — именно тем, что наделяет его сущностью, свойством или истиной, предстояющей раскрытию. Здесь неотвратимость сводится к упущению отсутствия или — что ещё более парадоксально — к упущению такого отсутствия, чья структура, в конечном счёте, не негативна: упустить значит приписать собственное [proper] бытие [мимесису] или принять насчёт него решение там, где есть только неподлинное [im-proper] и не-собственное [non-proper]. Эта область остаётся тем более неуловимой, поскольку не негативна; она бросает вызов всем тем диалектикам, которые она же, буквально, выпускает на свободу, освобождает, запускает. Таков, не будучи им, мимесис как desistance:

«[Акт отличения, присвоения, узнавания, подтверждения мимесиса] непременно выдал бы сущность или свойство мимесиса, если бы такая сущность вообще была или если бы «собственное» для мимесиса не заключалось именно в том факте, что мимесис никогда не имеет никакого «собственного» для себя (потому мимезис не состоит ни в несобственной, ни в бог весть какой «негативной» сущности, а эк-зистирует или, ещё лучше, «де-зистирует» в присвоении всего якобы собственного, что неизбежно ставит под угрозу собственное «как таковое»). Иными словами, это выдало бы его сущность, если бы «сущность» мимесиса не была именно абсолютной замещаемостью, доведённой до предела (хотя неисчерпаемой), нескончаемой и безосновной — чем-то вроде бесконечной подмены и кружения (тут мы снова должны вспомнить Ницше): крушение «себя» сущности. («Типография», с. 116)»

Мы далеки от всякого миметологизма, интерпретации мимесиса как имитации или даже репрезентации, хотя приставка «ре-» в «ре-петиции» (повторении), стоящая у истоков всякой ре-презентации, имеет отношение к desistance (с. 112). Desistance «тождественного», следовательно, и «сущности»; как и «собственное», эти слова мы можем лишь записать в кавычки, поскольку мы вынуждены оставить в их собственном языке.

Из только что процитированного мной отрывка давайте на мгновение задержимся на слове кружение [circulation]. Оно выделено курсивом; и оно приведёт нас к этой притворной, но необходимой реабилитации истины как гомеозиса, которая больше не принадлежит хайдеггеровской эпохальной интерпретации. Если Жирар, возводя мимесис к субъекту желания, интерпретирует его как ассимиляцию, безразличную взаимность и, таким образом, в конце концов, как всеобщую нестабильность или дезинсталляцию, он, тем не менее, хранит надежду на откровение мимесиса. Лаку-Лабарт, по-видимому, прежде всего противопоставляет Жирару Хайдеггера — не того, что интерпретировал «Государство», для кого мимесис также является дезинсталляцией как крахом, упадком, умалением истины (истины как Unverstelltheit, алетейи), а того, для кого алетеическое сокрытие есть неадекватность — сама «неадеквация» — любой оппозиции адекватного и неадекватного, присутствия и отсутствия, и, следовательно, любого откровения (например, религиозного или антропологического). Я использую слово «неадеквация», поскольку оно несёт всю тяжесть этого движения. Эта неадеквация не принадлежит к паре «адекватное/неадекватное» истины как гомеозиса, в том виде, в каком она очерчена и определена Хайдеггером. Тем не менее, необходимо, чтобы эта лексика, этот симулякр или эта фикция вновь обрели свое «право» (право мимесиса) нарушать порядок истории истины в изложении Хайдеггера. Desistance или внутренняя де-стабилизация алетейи (мимесисом или в подобии ему) вновь вводит неадеквацию или нестабильность, присущую гомеозису. Гомеозис, в свою очередь, подобен тому, что сам же смещает. Отсюда головокружение, неудобство, Unheimlichkeit. В определенном смысле мимесис «предшествует» истине; наперёд дестабилизируя её, он порождает желание гомеозиса и тогда, возможно, позволяет объяснить её, истину — как и всё, что может быть его следствием, включая и то, что зовётся субъектом. Все это

«как ни странно, не то чтобы не похоже на определение истины, которое Хайдеггер всегда пытался рассматривать как вторичное и производное (определение истины как гомеозиса, как адеквации, подобия или сходства), но сама эта истина, в свою очередь, оказывается смещенной, удалённой из горизонта правильности и точности (или очевидности [e-vidence]), при этом никогда не находясь строго там, где ожидаешь её увидеть, и не будучи тем, что хотел бы узнать. Другими словами, нестабильный гомеозис, нескончаемо кружась между неадекватным подобием и подобной неадеквацией, подрывает память, равно как и зрение, нарушает игру алетейи, что, безусловно, разрушает её вплоть до самых средств обозначения её различия, — настолько непостижимым (неощутимым) является волнение, вдыхаемое нестабильным гомеозисом в Тождественное. («Типография», стр. 121)»

Наряду с Тождественным, есть экономика, закон ойкоса, который теперь радикально дестабилизирован из-за desistance мимесиса: «любая историческая или историйная экономика», любая гарантия критического, теоретического или герменевтического пере-присвоения. Можно сказать, что это, в конечном счете, расшатывает любой дискурс, в том числе дискурс определенной деконструкции, если дискурсы Жирара или Хайдеггера принадлежат, пусть и «неравно» (с. 123), к деконструкции. Лаку-Лабарт призывает к «(де)конструкции, менее критической, чем позитивной, к чему-то, так сказать, не слишком негативному. Другими словами, следует отдать должное философии даже в самом ее обрушении, в ее экспонировании и провале, в неимении так называемой (или, вернее, самопровозглашенной) непогрешимости. Действительно, нужно до конца настаивать [sustain] на тезисе самой философии, в соответствии с которым — всегда — в истине и знании есть нужда [и, следовательно, их не хватает: "il faut la vérité et le savoir"]» (стр. 123).²⁰

Что же здесь произошло? Одна деконструкция идет за другой. Вновь акцентируя, вновь маркируя истину адеквации, перестав считать её за что-то вторичное, вписываемое, классифицируемое, разрешимое, Лаку-Лабарт смещает эпохальную историю, просматриваемую при помощи хайдеггеровской деконструкции. Не то чтобы он реабилитирует истину адеквации или гомеозиса в ее нынешнем виде. Напротив, он позволяет открыться в ней бездне, тревожащей и дестабилизирующей силе, черпаемой из до-изначального [pre-originaly] мимесиса. Эта «истина» теперь не просто выводится из другой, более изначальной истины. Преследуемая мимесисом, она теперь играет гораздо более определяющую роль, нежели ту, которую, казалось, отводил Хайдеггер. Итак, это своего рода петля или дополнительное скручивание, кольцо или звено, которое одновременно есть и большее, и меньшее звено эпохальной цепи. Это большее-и-меньшее притворяется собой, однако его эффект не просто локален. Он дезорганизует сущностную схему — я не осмелюсь сказать: аксиоматический или регулятивный принцип — хайдеггеровской деконструкции. Таким образом, в определенном смысле деконструкция, подписанная Лаку-Лабартом, если слово «деконструкция» все еще уместно, может больше не быть аффилирована с хайдеггеровской. Она не только больше не напоминает её, пусть даже по стилю, но и перестает гнаться за ней, развивать, продолжать, продлевать её. Она прерывает её. Она больше не напоминает её? Конечно, напоминает, но не более того. На самом деле, происходит прерывание. Что касается истины, сходство не может не озадачивать. Очевидно, нужно помыслить вместе два утверждения, которые я здесь выдвинул и которые описывают еще один двойной захват в самом творчестве Лаку-Лабарта: (1) его не удастся и не следует читать без Хайдеггера, поскольку он пишет, лишь будучи охвачен нескончаемым преследованием Хайдеггера; (2) и все же то, что он делает, остается совешенно иным.

Но помимо двойного захвата, добавочного звена с «неогибаемой» необходимостью в хайдеггеровских вопросах, еще одно последствие отпечатывается на всех этих текстах. Что за последствие? За пределами фундаментальной онтологии, которая упорядочивала и объединяла все поля, которую Хайдеггер и сам заподозрил в определенный момент; за пределами силы собирания, которая продолжала воздействовать на эпохальную историю Бытия, высвобождено такое разнообразие, что его больше нельзя назвать множественностью регионов или онтологических полей. Это разнообразие теперь предложено в типографии Лаку-Лабарта, больше не фундаментальной типографии: философия, театр, поэзия, живопись, музыка, «автобиография», политика. Теперь это не регионально установленные области, и никто больше не может не раздумывая рассуждать о сущности поэтического, политического, театрального и так далее. Больше нет центрального вопроса, который всегда оставался бы тем же самым.

Например, по мере дальнейшего развития, в частности, в «Трансцендентность заканчивается в политике» (глава 6), «Поэзия и политика», «История и мимесис», «Антагонизм»²¹ и почти всюду в Типографиях I и II, отчетливо проявляется политическое измерение. Между, с одной стороны, мыслью о мимесисе, которая смещает хайдеггеровскую деконструкцию или нарушает возможность эпохальных разграничений, приводимых ею в действие (например, пространство онто-типологии), и, с другой стороны, точно, буквально политической интерпретацией ницшеанского или хайдеггерианского текста (под последним «текстом» я подразумеваю действия-и-труды Хайдеггера) на каждом шагу можно распознать дифференцированную когерентность. Я не могу продемонстрировать это здесь. Но если жанр вступления — к чему бы мне это отрицать? — требует безапелляционных оценок, тогда позвольте сказать: об этих грозных, тяжелых темах я не знаю более справедливого, строгого и благоразумного суждения, чем у Лаку-Лабарта, более внимательного как к неприметным складкам, так и к широкому размаху, неизмеримой широте того, что едва ли впредь можно называть сценой, цепью событий, периодом или историей, — [покинув их однажды, мы стоим перед] ужасающей депортацией, чрезмерность которой, в любом случае, как кажется, все еще отклоняет саму надежду на правосудие и справедливость. И все же есть такая инстанция, настоятельную необходимость «il faut» которой я только что цитировал; есть философия и ее закон. Мысль о desistance — одна из самых требовательных мыслей ответственности. Тот факт, что традиционных категорий ответственности более недостаточно, ставит безответственность на сторону скорее этих категорий.

Как можно предположить ответственность за desistance, ответственность самого desistance? Можно, конечно, модифицировать или деконструктивировать все предикаты ответственности, однако никак нельзя редуцировать задержку [retard]: событие, закон, зов, и другого, что уже здесь; другие здесь — за кого и перед кем придётся отвечать. Насколько бы «свободен» он ни был, ответ ничего не предвещает, если не приходит после. Предписание, типография, этос, этика, характер, задержка.

(Де)конститутивное де-своение [disappropriation] субъекта, та дестабилизация, которой мимесис подвергает его с «самого начала», — вот что придает desistance феноменальную форму задержки. В «Типографии» это слово встречается дважды: «задержка речи», «запаздывание/отставание (невозможное в преодолении) его, дитя, за "собственным" рождением»²² — такого рода недоношенность, которую философский анти-мимесис всегда стремился стереть. Но, в конечном счете, Bildung и пайдея смогли лишь подтвердить этим «пособием по рождению»/дополнительным рождением [supplement de naissance] нередуцируемость типо-графической структуры, «характера» (этоса или типоса) как изначально подчиненного. Здесь можно было бы сослаться на [лакановскую] предзапись субъекта в символический порядок, который обязательно предшествует ему. Но desistance, о котором говорит Лаку-Лабарт, нарушает даже порядок, средствами которого Лакан определяет эту ситуацию: логика оппозиций и расщепления, признания Другого, короче говоря, всё то, что мимесис — близкий к подобию настолько, насколько возможно, — крушит, дестабилизирует, (де)конструирует:

«С самого начала пересекаемый множественным и анонимным дискурсом (дискурсом других и не обязательно дискурсом Другого), «субъект» не столько (де)конституируется в расщеплении или простом Spaltung, — то есть в Spaltung, попросту артикулируемом в терминах оппозиции между негативностью и представлением (между отсутствием и позицией, или даже между смертью и идентичностью) — сколько расщепляется или рассеивается в соответствии с беспокоящей нестабильностью несобственного. Отсюда навязчивая идея присвоения, господствующая на протяжении всего анализа мимесиса, миметизма и работающая на появление — задолго до обеспокоенности проблематикой лжи — всего экономического (и, следовательно, политического) значения присвоения. («Типография», с. 128).»

Все выделенные здесь особенности кажутся уместными. И, как мне кажется, нам дано правило, регулирующее их отбор, как для платоновского дискурса (тут можно обратиться к анализу, следующему прямо после этого вступления в «Типографии»), так и для лакановского дискурса, включая его «обеспокоенность […] проблематикой лжи» (с. 129). И кто скажет, что платонизм устарел, когда мы увидим, что Лакан осуждает в мимесисе — другими словами, в desistance — безумие, феминизацию, истерию?²³

…

Перевод выполнен по:

1. Lacoue-Labarthe, Phillipe. Typography: mimesis, philosophy, politics; with an introduction by Jacques Derrida; edited by Cristopher Fynsk. 308 p.
   Страницы 25 — 31
2. Derrida, Jacques. Desistance / Psyche: Inventions de l’autre.