Жатва

июльский день на блюде отчеканен
средь виноградин, липких от жары,
и косточки безумными зрачками
глядят сквозь перепонку кожуры.

и кажется, в медовых переливах,
тягучей, напряжённой тишины,
я слышу шёпот, шёпот торопливый,
из тех, что засыпающим слышны.

он кружится настойчивый и жёлтый,
осиное упрятав остриё,
и яблоко неведомого сорта,
оставшись не надкушенным, гниёт.

и лаковые бисеринки пота
на коже чертят призрачный узор
и облетает наземь позолота
с дрожащих пальцев плачущей Хатор.

всё сжалось от предчувствия чужого,
под бронзовое лезвие серпа
ложится плод — созревший и тяжёлый —
не знающий, что он уже упал.

Когда придёт Тот

когда придёт Тот
и боль распоротый
зальёт живот,
он пристально глянет,
весы возьмёт и скажет:
«Сюда положи. Ну вот…»
когда придёт
Тот.

когда придёт Сет,
он чёрную в небе
раскинет сеть.
и мне в ней между
миров висеть,
костра лелеять
живую медь.
когда придёт
Сет.

когда придёт мрак,
которому по…
на огонь костра,
богов и демонов,
Пта и Ра.
он просто возьмёт
и сорвёт стоп-кран,
и всяк, кто ехал,
истлеет в прах.
когда придёт
мрак.

но боги, демоны,
Пта и Ра,
душа моя в языках
костра
глядят сквозь вечный
исходный мрак,
и ждут томительно
до утра,
поверив:
утром — не умирать.

Маат

женщина — всегда открытая рана,
периодически кровоточащая.
живущая настоящим.
кроящая мир окружающий
из обрезков небесного ситца.
то, что в ней колосится —
смертно.
отсюда все толкователи торы и библии
обвиняют её в погибельных
чарах —
этакий  вариант анчара,
домашнее чудище,
ведьмище,
бесовское вместилище.
женщина, как чистилище
и пристанище для нечистых духов.
порна, шлюха и сосуд греха.
говорю им: ха!
и вхожу без платка, без стыда,
без стука,
прикасаюсь жарко — такая сука.
и на лоб им ставлю свою печать —
каждому отвечать.