Чувственность всегда была черным бельмом в изложении онтологических аргументов, ценность которых сейчас мне видится в диалоге с иллюзионом, границы которого можно только подозревать/"тщетно" преследовать. Доказывать точку на бумаге настолько же сложно, как и тяжеловесную конструкцию, и гений тяжеловесности в…тяжеловесности: ее предикативность разрешает нам столкнуться с внутренним диалогом, нырнуть в моделирование апостериорной вероятности исходя только из наших вайбов. Кроме вайбов, хочется жирно отметить, ничего не будет, и вряд ли это про кризисность суждений. Этот тезис я хочу развертывать всю жизнь, и не зная того всю жизнь этим и занимался: искал солидаризацию с другими, смотрел им в глаза…находил суждения, построившие тонкую нить удовольствия, с которой по сей день приходится иметь дело. Под солнцем все мы ходим по этим нитям. И это самое черное бельмо чувственности будет единственным моим аргументом, к каким бы ловкостям не придется прибегать для его легитимации, где бы я его не использовал. Как смоделировать точку так, чтобы она была вне геометрии? Как обнаружить себя в "доказанном существовании" чего-либо и быть в этом уверенным? Как поверить в других, и их чувственность. С этим поможет музыка.

Наслаждение культурой и/или другим раскрывается в музыке предельно. Необходимое столкновение с внешним, с культурой и дальнейшая попытка совершить субверсию над ней. Но скажите, все-таки с чем это столкновение "действительно" "происходит"? В момент, когда космическая ракета летит вверх, происходит ретерриторизация """протовайба""" протокола обнаружения себя в пространстве. темпоральность видит "вайбовый зазор" между существованием и необходимостью его доказательства/оправданности/ощущаемости — заявляющий гегемонию желаемого существования неэмпирических систем, вне своего кондового отношения к логическому регистру монады этого вайба — нет нужды воспринимать, и также нет нужды понимать. Это позволяет отнестись к летящей ракете как к ощущению непередаваемого: не полета ракеты, а самосбывающееся пророчество опыта — ракета летит себя. Нет необходимости искать внутреннего гида между собой и другим. Ракета просто летит и это ничего не значит, оставляя своей незначимостью тот самый музыкальный экстаз. Экстаз от отсутствия смысла в музыке мне кажется наиболее наглядным и ценным для рассмотрения, по причинам ее социализации, целевого влияния на личность и, главное, музыка — самый умелый подводный пловец в наше сознание. Мы позволяем этой субмарине одеться в себя, взамен называя себя signifier`ом музыкальной последующей субъектности — и здесь открывается проспект для сцены.

На сцене играет следующий оркестр: замененный музыкальностью я, слушатели/зрители которые в моменте деконструируют себя и ищут повод для дружбы с этой возможностью насладиться; нависший, как бумажный змей, мир, — к которому частично обращен весь оркестр — вся эта музыка это нескромная попытка договориться между собой и уговорить "мир" в это поверить. Надо добавить, что договариваться приходится всем индивидуально самим с собой, и ощущается это трансцендентно (и так далее), и каждому приходится принимать всеобщую любовь этого большого мира, суженного до концертной площадки. В чем сложность? Солидарность и зарождение влечения как продукт любви к другому напоминает театральность лишних движений рук при игре на инструментах: они не добавляют звучания, а только используют контекстуальность инструментальной игры: используют, в нашем случае, для игры означающего — словно музыкант и есть тот самый пловец в твоем сознание, только вот он — здесь — ощутимый…и раз он является тем самым другим, значит мы с ним глубоко едины. В этом пробел марксизма в матрице деятельности — вся музыка всегда пела милую колыбельную, а мы ее модифицировали всеми возможными способами, и получили лишь чистый осадок себя во сне под эту колыбельную. Тяжело любить себя, братья, но у нас всех многолетняя экспертиза. И что бы мы ни делали, всегда найдется элемент, откидывающий нас вновь на белую простыню колыбели, и когда любовь почувствуется близкой и понятной, ты внезапно обнаружишь себя в отчуждении от всего, что музыка тебе давала: ты увидишь тени, отделившиеся от нас всех, танцующие под навесами обещаний красивой жизни, пока мы договариваемся о водных процедурах своей души с окружающей нас музыкой. Никто не увидит как широка твоя океаническая душа, родной брат. И тебе нельзя просто подойти и без уверенной сфабрикованной претензии высказать, что никакой солидарности здесь нет, что никогда не было нужды искать круг спасения — нужно было просто зацепиться за другого и забыть где и зачем ты существуешь; Возможно именно музыка повлияла на интерфейс чувственности к далеко унесенному за пределы человеческого, возможно разгадка к звуку и есть резкая попытка убрать все лишнее от него: увидеть бумагу, на которой написано "напиши тут все свои желания, секреты и всю свою боль" — эта музыкальная бумага и есть deus ex machina, к которой мы пришли и оковали ии, игры, искусство. Пока мы общаемся, можно уловить игру оркестра где-то далеко выше всего чем мы есть, это симптом заражения панпсихизмом на поздней стадии; излечение не придет, а приведет к нашей красивой цели, где оркестр просто остановиться, и позволит только передышку. А мы и так все это время просто лежали, обнажая наш метод познания — мы смотрим прежде всего сквозь линзы красоты. Заезженная идея, от которой можно вечно наслаждаться, как от любимой песни; Всегда поиск любви через красоту жизни и всегда амбивалентность к себе. Призраки нашей жизни давно наши учителя; может поэтому мир и кажется таким плохим, а стоит откопать в себе желаемое — и вдруг так называемый научный метод идет куда подальше и мир прекрасен. Только так и никак иначе. Я верю, что мое существование поместится во что угодно, будь то виртуальный мир или комната небоскреба; верю ли я в это? Чтобы поверить, мне нужно только безболезненное пробитие души, и как раз музыка с этим справляется. Я помещен в ЭТО, и оно точно достоверно.

Касательно "помещаемости" — что вообще значит поместиться во что-либо? Пару слов про один (всем известный) инструмент музыки — 3 аккорда. Хиппи предельно ясно дали оптику нашей крошечности, специально подменив какое-то объяснение геометрии на чувственность. Все материальное конфликтует с геометрией, компульсивно задавая свои границы, служащие только как окно для начертания того, что и есть и без нас. И никто не воспримет это как музыку. Находясь в такой формулировке "культурной" "жизни", феноменология развертывается на подступы самости: боль всего мира охватывает прежде любого осознания произошедшего. Хочется добавить, что познать, — означает принять боль, и любимая забава человечества — эту боль передавать друг другу любыми способами — сродни магии. Современный маг имеет возможность изрисовать всё возможное сигилами; но сталкивается со следующими бедами: 1) сигил сиюминутно уходит в свободное плавание, чья логистика построена на сущности борьбы с его влиянием (борьба никуда не ведет, так сигил и работает). 2) маг должен осознавать свою "сигильность" для рефлексии своей деятельности, и, осозновая ее, тотчас теряет свою силу. Тут уж 3 аккорда встают в бессмертную позу, на стыке любви и смерти, плавно перетекая в шумовую музыку. Такая чувственность вряд ли исторична, но я настаиваю, что сначала было 3 аккорда, а после появился шум. Как найти диалог, или как увидеть себя между прошлым и будущим, раз будущее случилось?

Возможно достоинство шумовой музыки в ее наличии везде, в том числе во времени. Если становление психоделической музыки имеет слепые зоны (когда не чувствуешь ее влияние, не видишь ее наличие), нойз не оставляет компромисса в различаемости. Структура интенциональности такой музыки разрастается вокруг обеспечения музыкального опыта надеждой на "выход с концерта". В духе ухода в леса, только уход совершается из семиотических компонентов, дареных социальным; то есть, по идее, субъект нойз музыки отрицает наивность разветвления себя и иного, рисуя черным маркером на истории музыки "я не хочу вечно воспринимать и быть воспринимаемым, не говоря уже о совместном обсуждении" повторенное на каждого товарища по музыке. Такая дипломатия служит давнишнему сценарию отречения, отстранения от "уже осознанного" и пытается найти желанную интерпретацию своего опыта в оставшемся поле экспериментов. Шумовая музыка и дает жизнь всему такому гнетущему сегодня, и устраивает эту жизнь на манер себя: мы все опять стоим у сцены и о чем-то мечтаем. Отчасти в этом и ее привлекательность: как можно не полюбить нечто, что давит на все, о чем ты мечтал, укомплектованное в шум. Актуализацией атрибутирования своих чувств в вечности можно назвать сменой жанров, но тогда исчезнет нерелятивистская картина индивида, не останется того маленького месседжа, который каждый из нас несет, и хотел бы выразить…но где конечная — адресат этого месседжа? Вместе с нами живет у сцены, и задается этим же вопросом. То самое petit a, умноженное на нас и собравшееся как трансформер — то есть наглядно созревшее в нашу маленькую страсть, отойти от которой для нас уже не стоит ничего, ведь лицо другого уже скорее звучит, чем видится. Красиво ли слышать нойз, смотря и слыша небеса, видя там лица своих друзей? Красивее ли его жанровые альтернативы, или может нойз просто более сжат и концентрирован? Все это, естественно, никогда не имело никакого значения, мы лишь смогли передвинуть борьбу самим с собой на сцену, на глобус, на смешные и не очень звуки. Красивее ли нам так друг с другом сражаться? Сегодня в белом танце кружимся, друзья. Танец, повторяющий похожие тезисы, и обладающий силой менять телос слова/сигила, в свою очередь ударяющий нас, рано или поздно. прорвемся