Этот текст, за исключением небольших правок опубликованный в 2023 году на сайте Рабкор в соавторстве с Богданом Илыком, был написан достаточно давно, чтобы, утратив актуальность, обрести её вновь. В очередной раз после США, Казахстана и многих других стран, во Франции волна мародёрства захлестнула города, вызвав дружный и единогласный вопль ужаса всех тех, кто не заслуживает иного наименования, нежели партия порядка. Как и тогда, глашатаи порядка — буржуазные медиа и инфлюэнсеры, некоторые из которых, сбежав от диктатур в своих странах, ныне пытаются быть святее римского Папы — защищают своих хозяев, разделяя "конструктивный" протест французских школьников, не только не свергающий систему, но и не достигающий своих ограниченных целей и его радикальную часть, протестующую "неконструктивно". Эти последние уподобляются табору — в расистском смысле этого слова, хаотичной, безудержной толпе инородцев, по отношению к которой нужно чувствовать себя чуждым в качестве "коренного". Задача тех, кто мыслит вместе с движением, кто хочет уничтожения этого порядка, основанного на несправедливости, на оторванных руках и выбитых глазах, на нищете и колониализме, на войнах и репрессиях — понять, что именно в табор, а не к политическим чашникам — ренегатство было известно уже чешской революции 15 века — лежит их путь.

По видимости, в мародёрстве сокрыто нечто большее даже, чем казалось нам, когда мы писали этот текст. То, что именно там, где ставится под вопрос сама власть, где аппарат государственного насилия наглядно утрачивает свою способность к рутинному воспроизведению угнетения, первым делом распадается и "цивилизованное" обращение товаров, симптоматичен. Он говорит о том, что сложилась новая, устойчивая социальная структура политической борьбы; "союз варваров и быдла", комфортен он сторонникам политической "конструктивности" или нет, это единственный политический субъект, способный ныне на практическое отрицание невыносимого порядка. Мародёрские "цветы зла" указывают дорогу, по которой должны идти те, кто желает добиться в своей борьбе успеха — и величину тех рисков, которые влечёт за собой путь к лучшему обществу, пролегающий наперерез господствующей структуре общественных интересов. Путь этот пролегает, однако, лишь для тех, кто умеет ориентироваться не по книжным картам и салонным разговорам, а по созвездиям тех идей, которые способны озарить импульс, заставляющий людей брать товары с полок вопреки нравоучениям буржуазных идеологов.

Тезисы о мародёрстве

В начале 2022 года для наблюдающих за революцией в Казахстане повсеместное мародерство в Алматы стало неприглядной стороной «демократической революции»; бунтом «мамбетов», который был незамедлительно отделен от «справедливых» требований протестующих. Этот текст написан существенно позже — мы публикуем его, дабы не дать подвергнуть забвению или поверхностному филистерскому осуждению те великие события, которые лежат в основе движения казахского пролетариата, ведущего свою неумолимую поступь и по сей день.

В январе 2022 года сотни тысяч людей вышли на протесты по всему Казахстану от Жанаозена до Алматы, от Астаны (тогда — Нур-Султана) до Павлодара, от Актау до Семея — их не объединяло какое-то конкретное требование, хотя они и требовали всего, что в современном Казахстане можно представить как политическое требование, — повышения зарплат, кредитной амнистии, освобождения политзаключенных, отставки правительства, честных новых выборов всех властей, — в общем, они требовали всего, что они могли потребовать. 

Эти сотни тысяч, как и все благоразумные протестующие постсоветского пространства, выбрали для себя путь мирного протеста, многотысячных демонстраций на главных площадях своих городов с требованиями, которые по отдельности сводятся к тому, что может быть реализовано, но в своей совокупности ведут к полному разрыву с этим обществом. Эта логика всеобъемлющего протеста вкупе с дрогнувшими перед тысячами протестующих полицейскими неизбена привела их к бунту — уничтожению всех физических следов старого мира в лице Назарбаева, табличек улиц, его статуй, сожжение офисов правящей партии и административных зданий, а вместе с ними и не менее неизбежный захват протестующими оставленного полицией и КНБ (местной спецслужбой) оружия. 

В один момент на улицах Астаны не осталось ни одного источника власти кроме вооруженного народа, никто не мог заставить протестующих захватывать город в свои руки, его улицы и площади, здания властей. Потом все это, конечно, спишут на 20 тысяч загадочных террористов, появившихся ниоткуда и исчезнувших в никуда. В моменте же тысячи вооруженных людей присваивали все богатства своих городов, важнейшим моментом этого присвоения стало присвоение всего товарного изобилия современного Казахстана — мародерство.

О мародерстве мы и хотим поговорить, как о практике потребления, реализованной самым грубым и радикальным, но также и наиболее последовательным путем. 

***

Современное общество не является обществом цельной идеологии в том же смысле, в каком не является цельной идеологией потребление и «личностный успех». Радикальное следование любой «идеологии» (даже самой вульгарно-капиталистической) приводит к парадоксу, осязаемому конфликту между идеологией и порождаемой ей формой сознания. Такой парадокс может разрешиться только насилием.

Идеология не имеет собственной истории, но это еще не значит, что она не имеет истории в принципе. Ее история это история как таковая — история классовой борьбы и производственных отношений. Классическая, конкретная идеология, описанная Марксом, была просто ложным сознанием, ложным представлением об отношении человека к его реальному положению в производственных отношениях. Она действовала по принципу: «я знаю и делаю». Фашист знал, что он должен вступить во фрайкор, чтобы убивать коммунистов, потому что это очевидно в рамках его ложного сознания, католик знал, что он должен ходить на мессу хотя бы по воскресеньям, потому что это — то, что ему говорит его ложное сознание, а отец знал, что ребенка надо бить, так как ложное сознание говорило, что это идет чаду на пользу.

В течение ХХ века идеология изменилась. Существовавшие до этого конкретные идеологические формы сознания отошли на второй план. Их сменила находившаяся до этого в тени абстрактная идеология, не артикулируемая как таковая, но подспудно конституирующая наше общество и ограничивающая центробежные силы любых конкретных «идеологий». В каком-то смысле она — идеология идеологий, тот осадок, который отныне невосприимчив не только к критике, но и к схватыванию вообще. Ее отдаленным аналогом является сознание обывателя Belle époque, предчувствующего близость собственного краха, но не способного развить это созерцание до мировоззрения и практики; одним словом, décadence. Если идеологическая форма сознания предлагает ещё какую-то связь между сознанием и деятельностью: «я знаю и делаю», то абстрактная, циничная идеология действует иначе: «я все прекрасно знаю и все равно не делаю».

Эта абстрактная идеология — условие существования товара и рынка, наиболее полное сознание чистого рыночного обмена, чистый «здравый смысл» современного капиталистического общества. Единственный постулат этого общества состоит в бессознательном сохранении статуса-кво, и именно в этой бессознательности состоит главное изменение по отношению к любым конкретным «идеологиям» прошлого. Эта абстрактная идеология является прибавочной к любой конкретной «идеологии», любой порождаемой ей форме сознания. Она предлагает субъекту, конституируемому конкретной «идеологией», иезуитскую лазейку, ведь конкретная «идеология» призывает к действию, к хотя бы косметическому изменению мира, к действию, предполагающему конфликт, сопротивление, борьбу.

Абстрактная же идеология предлагает сделку: субъект может полностью обрести себя в этой идеологии, думать и говорить, состоять в организациях, быть полностью погруженным в это, но при этом не участвовать ни в каком реальном действии, способном изменить статус-кво. Эта идеология не просто предлагает отказ от действия, но поражает формы сознания, исключающие всякую способность к такому действию.

***

Мародерство — это насильственное разрешение парадокса, возникающего в конфликте конкретной «идеологии» чистого потребления и абстрактной идеологии — идеологии товара и рынка. Но это решение не в пользу ни одной из них.

Мародерство — это практическая реализация единственного и главного требования потребления — владения товаром. Однако абстрактная идеология, правящая нашим обществом — это идеология видимости, зрелищности, спектакля. 

Изобилие нашего общества — это спектакль изобилия. Исторически первый и главный лозунг либералов против плановой экономики: рынок создает изобилие, план создает дефицит. Однако наше общество — это общество видимости изобилия, в котором магазины полнятся самыми разными товарами, но они не доступны, они нужны не для использования, а для продажи. 

Первые сообщения об ущербе, который понес бизнес, появились еще в январе 2022 года, еще до разгона протестующих. Предварительный ущерб от действий мародеров составил около 25 млрд тенге (примерно $57 млн, примерно 4,19 млрд рублей по курсу на тот период). Те из этих денег, которые не были направлены на закрытие дыр в отчетности и стенах магазинов, отражают потрясающий объем благ, переведенных казахстанскими протестующими из категории продающегося в категорию используемого, из капиталистического обращения товаров в прямое пользование вещами. 

Пострадали продовольственные магазины, целые сети супермаркетов, несколько сетей бытовой техники и электроники, филиалы «Спортмастера», салоны косметики Mon Amie, обувные магазины и сети товаров для дома. Десятки магазинов оказались разграблены и повреждены, их товары экспроприированы протестующими.

Современное словоупотребление терминов «продукт» и «товар» прекрасно показывает всю суть языковых игр позднего капитализма. То, что раньше называлось и должно называться товаром, сегодня с подачи всей индустрии, создающей “философии брендов”, “имидж”, “маркетинговые стратегии”, “SMM-кампании” и “PR-стратегии” стало называться продуктом. Именно благодаря ним один и тот же кофе, собранный одними и теми же рабочими в одних и тех же условиях, доставленный одним и тем же кораблем в одном и том же контейнере, обжаренный на одном и том же предприятии, стоящий на одном и том же прилавке, но проданный под маркой разных брендов будет стоить разные деньги. То же еще более справедливо для питьевой воды, и не менее — для всех других товаров. 

Альманах, в котором вы могли бы читать этот текст, является продуктом, потому что он произведен, потому что определенное количество человек приложило свой труд к написанию его текстов, их редакции, верстке, печати, дистрибуции и все это в конечном счете для произведения некоторого непосредственного эффекта на “потребителя”, он является продуктом в том смысле, что он произведен и произведен для “потребления”. 

Этот же самый альманах являлся бы товаром, потому что он продается и покупается, потому что он конкурирует за ваши деньги с другой бумажной продукцией в книжном не в меньшей степени, чем с вашими покупками в супермаркете, потому что он должен продать себя вам, потому что SMM-щиками создан «бренд», потому что покупка этого журнала значит что-то большее, чем-то, что дает чтение его текстов. В его бумаге, полиграфии и текстах он является продуктом, в том восприятии, что идет с ними рука об руку как прибавочная стоимость, он является товаром. Товар — это то, что существует на рынке, то, что продается и покупается сообразно своей меновой стоимости. 

Продукт — это, в данном случае, то, что производится, то, что должно потребляться, то, что может иметь форму товара, но не обречено на это. 

Современные продакт-менеджеры и многие прочие “специалисты по продукту” создают именно товары и пекутся об их существовании в системе капиталистического обмена и производства, маскируя их под продукты, пряча их истинную товарную природу. Они придают этой природе вид природы продуктовой — вещи, предназначенные для продажи, представляются вещами, предназначенными для потребления. 

Отсюда и далее товар будет называться товаром, а продукт — продуктом.

Потребление имеет один императив — покупай товары, какие угодно, — от кухонных комбайнов до вибраторов. Но именно «покупай». То изобилие нашего общества, которому поют оды прилавки магазинов, может быть распределено только порционно и ограниченно в рамках рыночной логики. Кажущийся императив потребления — потребляй! — является формой самообмана. Говоря о потреблении, он имеет в виду покупку — того, что покупается и продается, что носит в себе символический, социальный, идеологический смысл. Товар в себе, чья логика существует в пределах рыночной и не должна выходить за ее пределы. Ценность товара — в его меновой стоимости, в приданных ему рекламой (спектаклем) качествах, в общем во всем, кроме того, зачем он мог бы быть нужен на практике, как и для чего могла бы иметь место его потребительная стоимость.

***

Глубокое фарисейство абстрактного бунта против потребления, из раза в раз проводимого аскетами от капитала вроде Павла Дурова, состоит в коренном непонимании этого самообмана, этой фундаментальной двойственности, лежащей в основе потребления. Видя автономность и специфику логики товарного обмена, они формулируют ее ложным образом, идя на поводу у драг-шоу позднего капитализма и формулируя проблему как относящуюся сугубо к потреблению продукта (в противовес описываемому нами в этой работе потреблению товара). Тот же обман, поставленный на голову, относится и к апологии капитализма, черпающей свой эстетический пафос из возможности рыночной экономики удовлетворять диверсифицированные и сложные потребности — смешивая товар и продукт, смешивают и сходные по форме, но различные по целям и содержанию способы распределения общественных благ.

Императив потребления, таким образом, реализуем только в рамках рыночной системы отношений и реализуется нами каждый день, когда мы что-либо покупаем.

Однако мародерство — это грубое и радикальное прочтение этого императива, именно как императива — потребляй! — в смысле потребительной стоимости. Мародеры все так же слепо идут за призывом идеологии, за стремлением иметь. Они принимают навязанные им потребности как свои и идут грабить магазины ради их товаров. Но при этом происходит столкновение радикально прочитанного императива потребления с идеологией общества потребления, рыночного общества, общества спектакля, которая не может позволить радикального и последовательного прочтения ни одной конкретной “идеологии”, даже своей собственной. 

Вакуум власти в январе 2022 года в Казахстане оставил эту игру рыночного обмена беззащитной, дав тысячам протестующих опрокинуть ее голыми руками, забирая товары с прилавков и ничего за них не платя. Восстановление власти меновой стоимости и убеждения в необходимости платить за товары произошло ценой жизней 238 простых казахстанцев, не минуя ни тех, кто взял в руки оружие, чтобы приблизить наступление лучшего мира, ни стариков, ни детей. Некоторые были убиты уже в отделениях полиции и КНБ во время пыток.

Когда обыкновенные жители того, что во Франции называют “народными кварталами”, когда обыкновенные казахстанцы идут обносить соседний магазин с айфонами, они практически реализуют радикальный императив потребления. Они идут обносить этот магазин, чтобы потреблять то, что их призывает потреблять каждый рекламный стенд, каждая реклама перед видео на YouTube, каждая рассылка. 

Мародерство требует здесь и сейчас того изобилия товаров, о котором заявляют нам каждый день экономисты и рекламные стенды, но изобилия осязаемого, реального, а не видимого. Изобилия потребляемых продуктов, а не изобилия продуктов, которые могут быть потреблены.

Как только социальный порядок, системно воспроизводящий эту двусмысленность, повергается в прах, видимое товарное изобилие магазинов сменяется реальным изобилием продуктов, продуктов потребления, которые должны быть использованы. Руки мародеров забирают из магазинов товары, но приносят домой продукты. Мародерство срывает с них бархатный покров, стоивший дней работы маркетологов, СММщиков, продакт-менеджеров и иных драг-королев позднекапиталистического товарного обмена. 

Этот акт, справедливо называющийся обывателями аморальным, является таковым в действительности с важной оговоркой — его аморальность есть доведение товарности и обслуживающей его морали до своей предельной полноты и вместе с тем снятие их в качестве таковых. Его назначение состоит не в установлении частной правды — «воздаяния» угнетенным — но в ниспровержении этой морали посредством доведения ее до всей полноты внутреннего противоречия. 

«Потребляй», говорят мародеры, и тем самым они высвечивают фарс буржуазной морали (наиболее последовательными приверженцами которой они en masse и являются), писаной на бумажных скрижалях кофе из Starbucks, проценты от покупки которого идут голодающим детям Африки.

Товар, извлеченный из своей рыночной логики, снятый как товар и извлеченный из видимого изобилия, не имеет никакой динамики кроме динамики распада до своей продуктовой сути потребительской стоимости. Те продукты, которые еще носят в себе ее остатки, превращаются в реально доступные и используемые блага. Те же, что могут существовать и продаваться исключительно как элемент товарного обмена, чья меновая стоимость не коррелирует ни с какой потребительской, должны найти свое место в великом празднике разрушения. Не стоит забывать, что ни один акт мародерства не обходится без своих петролейщиков. 

То, что существует только, потому что продается, а не потому что потребляется, будет сожжено.

Мародерство может быть путем низового и стихийного преодоления товара, его символического уничтожения в празднике победы человека над товаром — но лишь рассматриваемое как пролегомен, как новое великое Начало подлинной человеческой истории. Покуда такой утвердительный взрыв остается рекуперирован, интегрирован в буржуазную мораль как ее собственное бессознательное, мародерство порождает лишь невроз общества товарного фетишизма, выряжаемый в шелка морали и обрушивающий всю свою риторическую и полицейскую мощь на неразумное «быдло».

***

Так следует понимать то, что значимая доля наблюдателей отвернулась от казахской революции именно после начала мародерства, когда в свободном Алматы люди массово начали грабить и жечь магазины, нападать на торговые центры. Другие, отделившие мародерство и бунт низов от светлых демократических идеалов, также заняли позицию абстрактного осуждения; лишь немногие видят в этих действиях оборотную сторону буржуазного благочестия.

Ни Нурсултан Назарбаев, ни Касым-Жомарт Токаев не являются целью мародерства, понятого как бунт. Шедшие по меньшей мере с 6 января попытки говорить о мародерах не иначе как о провокаторах, действовавших в интересах лично Токаева, криминальных авторитетов, крупных бизнесменов, чьи бизнесы якобы не были затронуты не меняют фундаментальной культурной сути этого явления. Все эти теории не могут проверены, однако, даже если они окажутся правдой — мародерство обязано было привлекать к себе пролетаризированные массы, приводя в движение логику преодоления товарности и открывая объективное окно возможностей для слома социального и культурного порядка.

Неслучайно именно мародерство стало рубежом, после которого наступила фактическая консолидация контрреволюционных сил — вооруженное противостояние военных, до того бывшее скорее редкостью, приняло организованный характер, позволив подавить активную фазу выступлений. Именно оно, а не политические требования улицы, несло наиболее радикальную опасность для казахского деспотизма, и потому именно оно явилось настоящим coup d’envoi для подлинного радикализма в размышлении над казахскими событиями.