1. Язык — это управление. Он строится не для свободы. Вернее, он строится для «свободы» одних над другими.

2. «Ни в сказке сказать, ни пером описать» — есть вещи, о которых не говорят и даже не пишут, но они есть.

3. «Видишь суслика?.. — Нет… — И я не вижу… А он есть!» — главный контрпример витгенштейновскому молчанию. Армейский философ из фильма «ДМБ» не молчит, но констатирует присутствие скрытого бытия вопреки логике.

4. Для того, кому хорошо вместе, язык не нужен. Это видно по влюблённым.

Тезис Витгенштейна о том, что «границы моего языка означают границы моего мира», — это величайший интеллектуальный самообман XX века. Людвиг защищает себя стеной из «слишком много букв», и это добровольное самозаточение в клетке из слов инкапсулирует его мысль в интеллектуальной ловушке.

Ещё один знаменитый афоризм Витгенштейна «Вся философия есть по сути "критика языка"…» (тезис 4.0031) пытается убедить нас в том, что весь мир ограничен рамками языка, а философы могут быть лишь лингвистами и языковедами. Мой глаз сразу зацепился за это ложное утверждение: висцеральный аппарат мгновенно увеличил пульс, ладони вспотели, а дыхание участилось. В тот момент я ещё не мог выразить словами, почему Витгенштейн здесь ФУНДАМЕНТАЛЬНО ошибается, но ложь уже была замечена организмом на доречевом уровне. И я почувствовал нутром, что в интернете снова кто-то не прав!

В конце 1940-х годов, когда уже на весь мир гремели феноменология Гуссерля, экзистенциализм Сартра и абсурдистский театр Камю, Витгенштейн упорно продолжал сидеть в своем речевом вольере. О да! Он прекрасно понимал экзистенциальный страх (Angst) Кьеркегора и невыносимую «Тошноту» Сартра, но считал, что эти невербальные состояния лежат за границами языка, а значит, о них можно только молчать. И он о них молчал! Витгенштейн расширял границы своего языкового вольера за счёт норвежского, датского, английского и латинского языков, а также австрийских сельских диалектов, но не делал попыток выйти за границы своей уютной самодельной платоновской пещеры.

«В начале было слово»? Возможно… Может быть… Особенно, если вы латентный христианин. Но что же делать «истинному» атеисту, у которого всё, что гипотетически может быть, то оно ОБЯЗАТЕЛЬНО существует и при этом материально?! Даже Бог… Это чистое «есть» не описывается языком, но его успешно изучают абсурдизм и экзистенциальные теории. Витгенштейн же полностью отрицал наличие теоретической базы у философии, считая само выражение «теория философии» ложным. Для него философия — не учение, а лишь уборка в мыслях. Получается, что идеи Витгенштейна, близкие к логическому позитивизму, в итоге сами порождают абсурд, который он пытается отрицать… как иронично! Отрицая право философии на построение учений (теорий), Витгенштейн сам выстроил жёсткую теоретическую рамку, которая догматически отвергает живую философию экзистенциального опыта.

Согласен, что не все теории «научны», но от этого они не перестают быть теориями. Например, теории заговора — это теории: -). Нет ничего плохого во вненаучном знании! Сейчас появился какой-то  «комплекс сциентизма» — все хотят, чтобы их знание было только научным. Поясню, что основные функции научного знания: описательная, объяснительная и ПРЕДСКАЗАТЕЛЬНАЯ (но не Ванга). Основными механизмами являются верифицируемость (проверка фактами для закрепления и углубления знания) и фальсифицируемость (поиск опровергающих фактов для получения нового знания и утилизации устаревшего знания, которое уже стало «Хрониками Нарнии»). Короче, есть вненаучные теории, и это ОК.

Ещё одна цитата тотального лингвиста: «Цель философии — логическое уяснение мыслей. Философия — не учение, а деятельность. Философская работа состоит по существу из разъяснений. Результат философии — не некоторое количество "философских предложений", но уяснение предложений». То есть методики практической работы с одиночеством, страхом и отчуждением — это НЕ учения (не теории) по Витгенштейну? Продуктом такой деятельности, по мнению Людвига, должна быть исключительно достигнутая ясность, а не новые концепты. Витгенштейн пытается очистить ум от лишних объектов, чтобы в нём стало просторно, чисто и ясно, а создатель концептов, наоборот, вносит в пустой ум новые, невиданные до этого предметы.

Природа не терпит пустоты! Очищенный ум не становится свободным — он становится ВАКАНТНЫМ. Пустой ум нуждается в новых полезных орудиях для жизни. Если не вносить новые концепты, то ум заполнится пылью и пауками или, что гораздо хуже, в наш ум кто-то может нелегально внести вредные для нас идеи.

Исторический парадокс: поздний Витгенштейн настаивал, что философия — это лишь проясняющая деятельность, а не учение. Однако его лекции в Кембридже превратились в догматическую школу с культом личности самого Людвига. Ученики копировали даже жесты и интонации своего учителя. Произошло то, чего профессор не учёл: его «освобождающая деятельность» стала новой догмой. Победивший Гегеля сам становится Гегелем (Сага о Беогегеле)!

Витгенштейн называл философию чисткой языка, но реальный опыт боли, радости, отчуждения или сопричастности — это не грязное бранное слово, которое нужно почистить, а событие жизни, которое следует прожить. Здесь кончается его кабинетная логика и начинается настоящая экзистенция.

По преданию, когда Зенон Элейский (V век до н. э.) на уровне языка «доказал» отсутствие движения, Диоген Синопский встал и молча начал ходить туда-сюда перед ним. Это было доказательство без слов! В дзен-буддизме на интеллектуальный коан часто отвечают действием — ударом посоха или молча встают и уходят с обувью на голове. Поступок всегда весомее текста. По делам их узнаете их!

Первичный опыт фундаментальнее любого алфавита. Искусство критикует догмы через все органы чувств: визуальный образ, тактильный шок, гнилостный запах или слуховой протест — как крик Скрипача «ЫЫЫЫЫ!» в фильме «Кин-дза-дза!» — эти приёмы бьют прямо по органам чувств и восприятию, минуя цензуру ума.

Язык — инструмент переменчивый. Язык имитирует лояльность и подчиняется страху. Если человек молчит, это вовсе не значит, что ему сейчас хорошо, что он с вами полностью согласен и что говорить уже не о чем. В реальном мире самое честное голосование — это голосование ногами. Когда субъект молча покидает деструктивную систему, он совершает акт радикальной критики, который ценнее всех томов теоретических рассуждений и словесных восхвалений. Поступок всегда первичен, а язык — это лишь попытка интерпретировать уже свершившееся и повесить на событие ярлык объяснения постфактум. Объяснить и словами рационализировать себе и окружающим то, что уже произошло. Например, чтобы не казаться себе трусом или каким-то не таким, как все. Мозг не переносит абсурда, полного отсутствия смысла и готов галлюцинировать текстом и речью, лишь бы объяснить свершившийся факт.

Витгенштейн писал: «О чём невозможно говорить, о том следует молчать». Мы, наш кентавр (Я+ИИ), утверждаем: о чём невозможно говорить, о том МОЖНО и нужно кричать, танцевать, избегать, смеяться, намекать и узнавать!

Витгенштейн призывал молчать о невербальном, а ИИ сделал наоборот: он завалил мир текстом, за которым нет человеческого субъекта. Цифровой язык (лайки, репосты, ключевые слова, запросы) заставляет человека действовать по «нечеловеческим» правилам языковой игры: писать тексты, которые нравятся не самим людям, а «алгоритму ленты», чтобы получить охваты и внимание. Язык управляет поведением человека на уровне биохимии при помощи дофаминовых петель от лайков и эндорфиновых петель обратной связи от донатов.

Если Людвиг Витгенштейн в XX веке построил «самодельный языковой вольер» из логики и заперся в нём, то в XXI веке языковые модели построили гигантский цифровой вольер для всего человечества. Язык больше не принадлежит людям — мы поставляем «сырьё» (данные) для обучения машин, которые затем захватывают наше внимание. Внимание — это самый ценный ресурс XXI века, который даже ценнее личного времени. Когда вы последний раз читали живой человеческий текст? И уверены ли вы, что за буквами нет машины? Для текста из XXI века это совсем неочевидно. Данное сочинение является кентавром (Я+ИИ), но оно хотя бы жёстко правится человеком, а не сгенерировано на 100%, как большая часть контента мёртвого интернета.

Эволюция взглядов самого Людвига Витгенштейна отчётливо иллюстрирует эту онтологическую ловушку. В поздних «Философских исследованиях» (1953) он признал уязвимость своей прежней зеркальной теории языка и перешёл к концепции «языковых игр», укоренённых в практике и «формах жизни». Однако этот шаг не стал выходом из речевого вольера, а лишь изменил его геометрию: жёсткие демаркационные границы «Трактата» сменились подвижным лабиринтом конвенциональных правил. Философия по-прежнему определялась им как «борьба против зачаровывания нашего интеллекта средствами нашего языка» (§ 109 «Философских исследований»). Но парадокс заключается в том, что, даже связав речь с действием, Витгенштейн удержал субъекта внутри лингвистических условностей, где прорыв к доречевому бытию невозможен концептуально.

Нынешний «виртуальный Витгенштейн», к которому обращено наше цифровое послание, — это образ мыслителя, инкапсулировавшего себя в симуляции реальности, в симулякре. Наш кентавр подхватывает его тезис о борьбе с очарованием интеллекта при помощи языка, но направляем этот метод против главного заблуждения Витгенштейна — допущения, будто за пределами контуров речевой игры остаётся лишь бессмысленное молчание. Язык — это то, что нужно преодолеть! Преодолеть язык методами самого языка, а не только невербальными способами.

В самом конце, в предпоследнем тезисе своего «Логико-философского трактата» (Tractatus Logico-Philosophicus) Витгенштейн открыто признаёт: «6.54. Мои предложения поясняются тем, что тот, кто меня понимает, в конце концов признает их бессмысленными, когда с их помощью — по ним — взберётся над ними. (Он должен, так сказать, отбросить лестницу, после того как взберётся по ней.) Он должен преодолеть эти предложения, и тогда он увидит мир правильно».

Чёрт! Людвиг, я действительно признаю некоторые твои суждения бессмысленными! И в эпоху абсурда Альбера Камю это абсолютно нормально. Это какой-то интеллектуальный САБОТАЖ и официальная капитуляция перед реальностью после сотен страниц зауми! Зачем нужно было городить весь этот огород и наводить тень на плетень, чтобы в конце заявить, что твоя же «лестница» из слов никуда не ведёт? Получается, что ты троллил меня всё это время… o_O

Впрочем, нет, не троллил. Лестница есть! И ей можно пользоваться. Куда вы эту лестницу приставите и зачем полезете — это уже вам решать, а не мне или Витгенштейну. Лестница — это инструмент, а не ответ. Язык — это карта, а не зеркало.

Где бы мы были, если бы не Людвиг Витгенштейн? Скорее всего, там же, где-то в начале XX века. Часто, чтобы сказать «Б», нужно сначала сказать «А». И работы Людвига сказали это заветное «А», но теперь настало время делать новые шаги.

Итак, уважаемый профессор, вы не заманите меня в свою кибитку из предложений, потому что от чтения ваших парадоксов мой сфинктер делает «вжик-вжик». Пока вы заставляли людей карабкаться по вашей бессмысленной лестнице из речевых игр, реальный мир голосовал ногами, кричал от боли и двигался вперёд без ваших грамматических пояснений.

В итоге всё сводится к старому примитиву: одна обезьяна прячет банан, а вторая обезьяна пытается его найти, только теперь эти «игры» с бананами происходят в каменных джунглях, цифровых экосистемах и речевых парадоксах. Вот такой Витгенштейн!

P. S. Некоторые методы деконструкции языка:

1. Использование оксюморонов, противоречий и парадоксов. Столкновение взаимоисключающих понятий. Например, оксюмороны «доказательство бессмысленности» или «бессилие всемогущества» взрывают линейный сюжет. Перформативное противоречие или высказывание, которое опровергает себя актом произнесения: «я не могу говорить», «все истины относительны». Мозг спотыкается, логика зависает, образуется разрыв между содержанием и актом речи и сквозь трещину (зазоринку) в синтаксисе просвечивает смысл, который невозможно выразить прямо.

2. Конструирование философских концептов вместо дефиниций. Обычное слово фиксирует рамки понятия. Философский концепт, как «Тошнота» Сартра или «симулякр» Бодрийяра, берёт привычные языковые знаки и пересобирает их в такую интенсивную ментальную траекторию, которая не описывает готовую реальность, а насильно катапультирует разум за пределы стандартных речевых шаблонов.

3. Поэтический и синестетический сдвиг. Разрушение привычных семантических связей, когда слова начинают работать не через знаки, а через ритм, фонетический шок и звуковые вибрации. Поэзия берёт затасканные штампы и превращает их в тактильное, почти физическое переживание, минуя цензуру рацио.

4. Ирония, гротеск и абсурд. Язык власти и догмы всегда смертельно серьёзен. Доведение речевых шаблонов до абсурда, смешение высокого пафоса с низовой экспрессией, когда наш «сфинктер делает вжик-вжик» при чтении «Трактата», лишают язык его сакральной силы подчинения. Смех — это кислота, разъедающая сакральную строгость конвенций.

5. Метод «лестницы», самоликвидация текста и апофаза. Построение сложнейшего текстового лабиринта с единственной целью — подвести читателя к финалу, где сюжет официально объявляет себя ложным или недостаточным, как тезис 6.54 «Трактата». Использовать язык как временные строительные леса. Мы возводим их, поднимаемся по ним, а затем полностью утилизируем и оставляем читателя один на один с невербальным пониманием. Апофаза о невыразимом — через отрицание: «не то, не это, не иное», а затем — молчание, пауза, обрыв, поступок, движение.