Текст Алекса Уильямса The Politics of Abstraction (Speculative Aesthetics, Urbanomic, 2014) разбирает одну из главных ловушек современной политики: желание уйти от сложности обратно к локальному, малому, понятному и якобы более «настоящему». Уильямс показывает, что абстракция не сводится к капиталистической иллюзии или идеологическому туману. Она возникает из материальных практик, действует через репрезентации, институты и модели, а также из самих ограничений человеческого тела и познания. Автор возвращает абстракции политическую силу. Климат, капитализм и глобальные инфраструктуры невозможно удержать в прямом опыте; для них нужны карты, интерфейсы, модели и новые способы ориентации. Абстракция становится полем работы, где сложный мир можно заново сделать мыслимым и политически доступным. 

Политика абстракции

Что поставлено на карту, когда сегодня мы ставим вопрос об эстетическом — на фоне недавнего поворота философии к спекулятивному и реалистическому? Оставляя в стороне вполне законные сомнения в том, существует ли такой содержательный объект, как «спекулятивный реализм», в качестве школы мысли или движения, ¹ и рассматривая его скорее как момент или событие, переориентировавшее мысль внутри современной континентальной философии через идеи спекуляции, с одной стороны, и реализма — с другой, можно спросить: как это, в свою очередь, меняет наше понимание эстетики? Если у этого сочетания есть продуктивное следствие, то оно, безусловно, состоит в возвращении к проблеме репрезентации. К этой связке я хочу добавить еще один круг вопросов. В сущности, речь идет о спекулятивной эстетике социально-политического. Многие политические кризисы, с которыми мы сталкиваемся, укоренены в проблеме абстракции, сложности и мультимасштабности социального — и в трудности его адекватной репрезентации. Один из способов мыслить эти проблемы — развить понятие когнитивного картографирования Фредрика Джеймисона.² Это предполагало бы исследование того, как люди могут собирать, удерживать и осваивать сложные абстрактные системы через репрезентационные интерфейсы, центры управления и количественное моделирование.³

Я выберу иной, но дополняющий путь и попробую очертить более широкий смысл социально-политической абстракции. Как мы увидим, термин «абстракция» в социально-политическом контексте, по-видимому, обозначает по меньшей мере два процесса: с одной стороны, абстрактные феномены, возникающие из материальных систем и процессов; с другой — реальные каузальные воздействия, которые наши абстрактные репрезентации оказывают на материальные системы и процессы. Ключевые вопросы здесь таковы: является ли капитализм единственным двигателем абстракции или лишь одним из нескольких? Достаточно ли противопоставлять опасным абстракциям критику идеологии — или сама плоскость абстрактного (plane of the abstract) является полем битвы, где нам следует вводить в игру собственные новые абстракции? Если наша эпоха все дальше абстрагируется от проживаемого опыта, нужно ли это преодолеть — или, напротив, принять?

Сначала я обращусь к политическому контексту вопроса об абстракции. Многие из наиболее острых политических проблем современного мира ставят перед нами проблему, казалось бы, неустранимого отчуждения от повседневного, наземного, проживаемого опыта — прежде всего глобальное изменение климата, экономический кризис и, шире, вопрос о том, как заменить капитализм. Это отчуждение сопровождается бессилием: политика отшатывается в ужасе перед головокружением абстрактного мира. Лучший пример здесь — подъем идеи «локализма». В годы после финансового кризиса 2008 года фетишизация локального стала одной из ключевых политических догм по всему политическому спектру: от крайне правых сепаратистов до мягко-правых триангуляционных маневров «красного торизма» Филипа Блонда и «синего лейборизма» Мориса Гласмана, вплоть до левого коммунизма теории коммунизации и неоанархизма. Все они участвуют в новом кредо устойчивых локальных сообществ, маломасштабного принятия решений и локализованного производства.

Политэкономист Грег Шарзер исследовал некоторые проблемы этой эстетики локализма через экономические вопросы, возникающие при привилегировании (privileging) малого бизнеса, этического потребления, локальных валют и маломасштабных коммунитарных инициатив.⁵ Шарзер утверждает, что в ядре локалистских экономических идей лежит отказ мыслить системно: отказ от структурного марксистского анализа глобальной экономической системы в пользу этического и эстетического дискурса, где малое оказывается прекрасным и, более того, добродетельным. Такая экономика в конечном счете неспособна бросить вызов самой глобальной системе, ответственной за производство тех эффектов, с которыми она пытается бороться. Политический и экономический локализм, безусловно, наносит ущерб политике на практическом уровне. Но это все еще оставляет открытым вопрос о том, как нам мыслить те абстракции, которым локализм явно пытается противостоять или которые он пытается обойти.

Одна из наиболее важных попыток помыслить социальную абстракцию находится в марксистской традиции — в понятии реальной абстракции (real abstraction). Это понятие смещает понимание абстракции: речь идет уже не об иллюзии и не о чисто идеальном регистре, а о том, что абстракции могут порождаться материальными процессами. Парадигматический мыслитель реальной абстракции — Альфред Зон-Ретель. Для Зон-Ретеля товарная форма и стоимость возникают как реальные абстракции благодаря действительным материальным пространственно-временным действиям.⁶ Как уточняет Альберто Тоскано, это означает, что «абстракция предшествует мысли».⁷ Иными словами, повседневная практика товарного обмена, делающая несоизмеримые товары эквивалентными, является абстракцией, которая происходит до всякой индивидуальной или коллективной мысли об абстракции. 

В общем виде, согласно этому подходу, реальная абстракция возникает из материальных процессов, практик и способов поведения. Но среди марксистов сохраняется разногласие относительно того, где реальная абстракция началась и где ее следует искать сегодня. Зон-Ретель помещает обмен, то есть возникновение денег, в точку происхождения реальной абстракции, тогда как Роберто Финелли возражает: она разворачивается на основании реальности трудового процесса при капитализме, то есть в сфере производства.⁸ Однако и для Финелли, и для Зон-Ретеля реальные абстракции возникают из исторически сформированных практик, гипостазируются как абстракции, а затем вновь обретают новую каузальную действенность (causal efficacy). Капиталистические процессы абстракции, укорененные в реальных феноменах и возникающие из них, становятся самоподдерживающимися и динамическими: материальные петли обратной связи рекурсивно порождают совершенно новые области абстракции. Следствия для действия здесь достаточно ясны: внутри капиталистической системы реальности не существует никакого «реально производительного» элемента (‘real productive’ element), к которому можно было бы вернуться. Попытки реформировать систему изнутри радикально неверно считывают внутреннюю природу абстракций капитала. Более того, поскольку эти абстракции находятся не столько в голове, сколько в повседневной жизни, в капиталистических практиках, одной лишь критики идеологии никогда не будет достаточно, чтобы их отменить или бросить им вызов.

Но при всех достоинствах марксистских подходов к реальной абстракции следует с осторожностью относиться к некоторым их более спекулятивным выводам. Искушение, присущее многим теориям реальной абстракции, состоит в том, чтобы сразу перейти от объяснения сложной динамики капитализма к отказу от абстракции как таковой. Если сущностная проблема капитализма — абстракция, а абстракция является исключительно капиталистической, то это быстро ведет (возможно, через обходной путь адорнианской критики инструментального разума⁹) к фантазиям новых локалистских политических и экономических мыслителей. Если абстракция внутренне капиталистична, освобождение может прийти только через романтическую политику, стремящуюся отменить саму современность, чтобы вернуть исчезнувшую непосредственность допаденческого мифа (prelapsarian myth).¹⁰ Поэтому реальная абстракция схватывает некоторые динамики социально-политической абстракции, но не охватывает другие. Пространственные стратегии капитализма, направленные на глобализацию и все более глубокую интеграцию национальных рынков, отчасти могут быть объяснены через реальную абстракцию. Однако эта рамка не позволяет схватить другие глобализованные феномены — например, нечеловеческие (nonhuman), и прежде всего антропогенное глобальное потепление. В то же время динамика реальной абстракции показывает, что социально-политическая абстракция, с ее взаимно усиливающимися петлями обратной связи между идеальной абстракцией и реальными / материальными системами, может начинаться и со стороны репрезентации, а не только со стороны практики.

Что значит мыслить каузальные воздействия репрезентационной абстракции изнутри реалистической перспективы? Минимальная отправная точка реалистической онтологии должна состоять в том, что мир обладает реальностью, независимой от нашего мышления о нем. В случае социальной онтологии, как утверждал Мануэль Деланда, социальные сущности — города, нации, сообщества — исчезли бы, если бы не умы людей, которые их конституируют.¹¹ Поэтому быть реалистом здесь означает просто признать: социальное в действительности может быть иным, чем наши репрезентации о нем; наши репрезентации могут ошибаться. Но это не означает, что такие репрезентации неспособны производить эффекты. Скользкая рефлексивность социального (the slippery reflexivity of the social) означает, что репрезентации — даже те, которые вообще не схватывают ничего реального в социальном мире, — могут становиться чрезвычайно действенными, если должным образом воплощены в материальных процессах. Например, уже широко отмечалась роль экономических теорий DSGE в создании среды, в которой смог развернуться нынешний экономический кризис.¹² Признать это — не значит соскользнуть в трясину постмодерного социального конструктивизма, где реальное стирается или отодвигается в сторону, а социальное полностью определяется нашими репрезентациями; в нашем примере это означало бы утверждать, что из-за социального господства теорий DSGE по всему неолиберальному миру рынки действительно всегда приходили к равновесию. Реальность сложнее. Каузальная действенность экономики DSGE стала возможной только благодаря ее встраиванию в материальные социальные структуры: университетские экономические факультеты, аналитические центры и центральные банки. Абстракция теорий DSGE, встроенная и реализованная через такую институционализацию, установила гегемониальную рамку, в которой финансовые акторы могли свободно вовлекаться в наиболее рискованные практики ради максимизации прибыльности.

Можно возразить, что такие абстракции сами по себе не обладают каузальной действенностью. Это поднимает вопрос номинализма, то есть тезиса о том, что абстрактные объекты не имеют онтологической реальности.¹³ В некотором смысле, однако, сила абстракций в социальном поле отличается от их силы в области естественных наук или математики. Поскольку социальное поле определяется (по меньшей мере частично) коллективным человеческим поведением, оно подвержено влиянию тех репрезентаций, которые люди считают правильными. Это означает: хотя такие абстракции действительно не обладают каузальной силой сами по себе, будучи соединены с людьми и создаваемыми ими институтами, они способны очерчивать сам способ человеческого действия. Другая линия номиналистической атаки могла бы утверждать, что в таком случае не так уж важно, чем именно является сама абстракция (то есть каковы структура или содержание понятий); следовательно, хотя существование абстрактной сущности необходимо, она не производит собственного эффекта, поскольку ее специфика нерелевантна. Но этот довод игнорирует историю идей и конкретные взаимодействия или резонансы между концептуальным и каузальным, благодаря которым одни абстракции получают предпочтение перед другими.

Здесь мы обнаруживаем зеркальный образ марксистского реального: репрезентации обретают реальные эффекты, когда опосредуются человеческим поведением, институтами, технологиями и так далее. Перед нами абстракции, возникающие из реальных материальных систем, а также абстракции, оказывающие реальные воздействия на эти системы. Но, возможно, существует и третий вид абстракции — та, что возникает из физических и когнитивных ограничений человека, из игры локального и глобального. 

Почему вообще существует локальность? Начать следует с физических ограничений человеческого тела. Существуя лишь в определенном масштабе, человек без добавления технологических протезов обладает отчетливо ограниченной способностью вмешиваться в окружающий мир. Физическая масштабная структура вложенных локальностей (nested localities) возникает сразу, как только человеческое общество распространяется за пределы непосредственной досягаемости чувств и конечностей отдельного индивида. Такое масштабирование очевидно связано и с когнитивной способностью человека. Хороший пример здесь — число Данбара: наблюдение, согласно которому примерно 150 человек образуют предел для прозрачной, неопосредованной социальной сборки. Число Данбара обнаруживается во множестве социальных форм (от размеров школьных классов до численности племен и боевых групп в армиях).¹⁴ За пределами числа Данбара и вне пространственно-временной локальности, подразумеваемой телом, абстракция начинается с необходимостью. В этом смысле мы можем понимать некоторые формы социально-политической абстракции как реляционные: как необходимый эффект опосредования, порождаемый физическими и когнитивными ограничениями человеческой анатомии. Наше отношение к такой сущности, как изменение климата, например, во многом является следствием нашей неспособности эффективно мыслить его вне технологически опосредованных моделей.¹⁵

Теперь возникает вопрос о независимости глобальности и локальности как таковых от мышления. Иными словами, о локальности-глобальности самой по себе, или об основании абстрактного в его предельной родовой общности (maximal genericity). Каково наиболее общее отношение локального горизонта к его глобальному или универсальному вместилищу? Если абстракция в некотором смысле связана с переходом между локальным и более родовыми территориями глобального, чему мы можем научиться из способов, которыми такие переходы осуществляются? Здесь показательны новейшие работы Резы Негарестани. Опираясь на разработки современной математики, прагматицизм Ч. С. Пирса и геометрически вдохновленную философию науки Лонго, Маццолы и Шатле, Негарестани начинает мыслить отношение глобального и локального с идеи континуума.¹⁶ Укорененный в синтетической концепции Пирса, континуум теоретизируется как абсолютно общее понятие, обладающее абсолютным первенством над отдельными локальными инстанциациями. Это понятие абсолютного континуума в смысле, выходящем даже за пределы того, что очертил Георг Кантор: «общее целое, которое не может быть аналитически реконструировано как внутренняя сумма точек».¹⁷ Именно внутри континуума глобальные и локальные свойства оказываются переплетены. То, что Пирс называет «вторичностью» (secondness), — актуальное существование или определение — производится через разрывы или разрезы в континууме, делая возможной разметку различий.

Негарестани, следуя Пирсу, рассматривает отношение между региональными, локализованными горизонтами универсального континуума через понятие «вырезов» (cut-outs). Поскольку все локальности вырезаны из ткани континуума, региональные внутренности следует мыслить как неопределенные по своей природе: размытые, фундаментально существующие в состоянии слияния, открытые другим локальностям и сохраняющие отношение к глобальности континуума.¹⁸ Поэтому внешнее всегда сохраняет множественные пути, по которым оно может войти в интериоризированный горизонт. Эти потенциальные пути, через которые внешнее и более глобальное могут прорваться в локальное, рассматриваются как векторы травмы: как формулирует Негарестани, это прокалывание «из множества точек зрения и вложенности; оно не ампутирует, а трансплантирует».¹⁹ Отсюда негарестаниевское предписание, или «одиннадцатая заповедь»: разветвлять каждый путь, исследовать взаимосвязи и точки доступа между локальностями и более глобальными топологическими структурами.²⁰ Такой навигационно-рационалистический подход к глобальному и локальному показывает, что ни локальное, ни глобальное не обладает первенством друг перед другом; они взаимно связаны, и всегда сохраняется потенциал перфорации, трансплантации или перехода.

В итоге абстракция предстает не отклонением, а необходимым следствием сложности — на формальном или социальном уровне. Вложенная структура множественно встроенных локальностей, как и опосредующие политические или экономические структуры, — это цена, которую человеческие социальные системы платят за преимущества, получаемые через все более сложные общественные формы. Поэтому попытки уклониться от абстракции или каким-либо образом обойти ее, по-видимому, обречены на провал. Вредоносные социальные абстракции, подобные тем, что циркулируют в неолиберальном капитализме, нельзя уничтожить одной лишь критикой идеологии, учитывая их укорененность в повседневной практике. Если абстракция — больше, чем простой эффект капиталистических систем, структур и процессов, если она является самой субстанцией современности, нам следует расстаться со всеми представлениями о допаденческом возвращении к внутренне ухватываемому (intrinsically tractable) миру органической целостности. Вместо этой фантазии возвращения нам нужно прийти к согласию с самой абстракцией. Иными словами, новая политика — и, действительно, новая эстетика — должна быть направлена на преодоление негативного отношения к процессам отчуждения, которые являются лишь характерным знаком нашей возрастающей способности выходить за пределы ограничений, наложенных на нас эволюционным наследием.

Примечания

1. Для уместно недвусмысленного отказа от «спекулятивного реализма» как движения см.: R. Brassier, “I Am a Nihilist Because I Still Believe in Truth. (Interview with Marcin Rychter), ” Kronos, 2011; а также постскриптум Брассье к Peter Wolfendale, Object-Oriented Philosophy (Falmouth: Urbanomic, 2014).
2. F. Jameson, “Cognitive Mapping, ” in Marxism and the Interpretation of Culture (Urbana, IL: University of Illinois Press, 1988), 347–357.
3. В этом отношении показательна недавняя работа Ника Срничека.
4. P. Blond, Red Tory: How Left and Right Have Broken Britain and How We Can Fix It (London: Faber & Faber, 2010); A. Finlayson, Making Sense of Maurice Glasman (London: Renewal, 2011); B. Noys, ed., Communization and its Discontents (New York: Autonomedia, 2011).
5. G. Sharzer, No Local: Why Small-Scale Alternatives Won’t Change the World (Winchester: Zero, 2012).
6. A. Sohn-Rethel, Intellectual and Manual Labour: A Critique of Epistemology (Atlantic Highlands, NJ: Humanities Press, 1977), 21.
7. A. Toscano, “The Open Secret of Real Abstraction, ” Rethinking Marxism 20, no. 2 (2008): 280. Здесь интересно отметить сходство между этим описанием реальной абстракции и теорией Байи и Лонго о жестовых истоках математики в траекториях слежения хищнического взгляда. См.: F. Bailly and G. Longo, Mathematics and the Natural Sciences: The Physical Singularity of Life (London: Imperial College Press, 2010), 68.
8. R. Finelli, “Abstraction Versus Contradiction: Observations on Chris Arthur’s The New Dialectic and Marx’s ‘Capital’, ” Historical Materialism 15, no. 2 (2007): 61–74.
9. T. Adorno and M. Horkheimer, Dialectic of Enlightenment (London and New York: Verso, 1997).
10. N. Pepperell, “Beyond the Exchange Abstraction.”
11. M. DeLanda, A New Philosophy of Society: Assemblage Theory and Social Complexity (London; New York: Continuum, 2006), 1–2.
12. DSGE означает теорию динамического стохастического общего равновесия (Dynamic Stochastic General Equilibrium). Развернутую критику этой области экономики см.: S. Keen, Debunking Economics—Revised and Expanded Edition: The Naked Emperor Dethroned? (London: Zed Books, 2011).
13. Обзор многочисленных подходов к проблемам номинализма см.: D. M. Armstrong, Nominalism and Realism (Cambridge: Cambridge University Press, 1980). О номиналистских проблемах, связанных именно с абстрактными сущностями, см.: A. Hazen, “Nominalism and Abstract Entities, ” Analysis 45, no. 1 (1985): 65–68.
14. R. I. M. Dunbar, “Neocortex Size as a Constraint on Group Size in Primates, ” Journal of Human Evolution 22, no. 6 (1992): 469–493.
15. О недавнем подходе к «становлению топологическим» человеческих обществ вслед за абстрагирующими технологиями, такими как наука о сетях и экономическое моделирование, а также о недавнем взрыве топологических идей в философии и социальной теории в целом см.: C. Lury, L. Parisi, and T. Terranova, “Introduction: The Becoming Topological of Culture, ” Theory, Culture & Society 29, nos. 4–5 (2012): 3–35.
16. R. Negarestani, “Globe of Revolution, ” Identities 17 (2011): 25–54.
17. F. Zalamea, “Peirce’s Continuum: A Methodological and Mathematical Approach” (2001), 7–8.
18. Negarestani, “Globe of Revolution, ” 25–27.
19. Ibid., 30.
20. R. Negarestani, “Abducting the Outside” (public lecture, Miguel Abreu Gallery, New York, 2012).