Человеческая единица, как самодовлеющий центр мироздания; личность, повинующаяся лишь голосу своих ощущений и самостоятельно удовлетворяющая все свои потребности, как духовные, так и материальные — таков теоретический идеал течения, известного под именем индивидуалистического анархизма.

Возможность «прожить свою жизнь», удовлетворять, хотя бы и при посредстве других «единиц» (в ущерб им), не только все потребности, но и все капризы своего я — таков идеал настоящего (практический идеал) последователей этого учения.

При попытке создать стройную систему из основных положений, теоретики индивидуалистического анархизма сталкиваются с действительностью, отрицающею правильность их исходных точек. Развитие самого человеческого я, реальные свойства современного человека, процесс развития социальных и экономических отношений и логическая вероятность дальнейшего хода всей человеческой жизни восстают против их абстрактных (отвлечённых) построений. Приходится, или — считаясь с неотъемлемыми свойствами человеческого индивида (личности) и реальными условиями его существования, ввести элемент общения, или же, создав фантастический, вымышленный образ человеческого индивида, совершенно произвольно истолковывать его проявления и побуждения.

Попытки проведения в жизнь практического применения теперь же идей индивидуалистического анархизма с несомненной очевидностью указывают на то, что, вопреки ожидаемому обогащению, росту и развитию личности, дело сводится к крайнему её принижению, измельчанию и — в силу этого — к целому ряду поступков, не могущих быть оправданными и согласованными с какими бы то ни было идейными обоснованиями.

*  *  *

Говоря об индивидуалистах-анархистах, прежде всего невольно останавливаешься над самым названием их учения.

Анархический индивидуализм, индивидуалистический анархизм — оба эти термина употребляются безразлично и одинаково часто самими последователями этого учения.

Принято считать, что за наименованием кроется определённое содержание. Между тем, то или иное расположение этих двух слов даёт совершенно различное указание на центр тяжести системы.

Наименование «анархический индивидуализм» говорит нам о том, что индивидуализм — признание личности человека — лежит во главе угла; что понимание этого индивидуализма носит анархический характер.

Но для всякого, знакомого с анархическим мировоззрением, такое определение и подчёркивание значения личности при упоминании об анархизме представляется странным и ненужным.

Всё анархическое движение есть резкая и определённая борьба за освобождение личности человека от угнетения её человеком же, обществом и государством. В основе анархического мировоззрения лежит всесторонне-развитая личность; и возможность её свободного, естественного и гармонического развития является исходной точкой этого мировоззрения. Анархические писатели, начиная с Годвина, посвятили немало красноречивых страниц протесту против порабощения личности, провозглашая её верховные права, и критике всех общественных и государственных установлений — самых принципов власти и частной собственности, с точки зрения именно человеческой личности.

Выражение «анархический индивидуализм» представляется мне ненужным многословием — плеоназмом, — не указывающим, однако, на особенности данного течения. Ибо самое понятие анархизма не только тесно связано с утверждением индивидуальности, но и включает в себя понимание этого утверждения именно в анархическом освещении.

Наименование «индивидуалистический анархизм» переносит нас в совершенно другую плоскость. Тут сразу вызывается в уме представление об отличии социально-экономических взглядов сторонников этого течения от взглядов анархистов-коммунистов.

Ясно, что такое сочетание слов больше говорит о сущности учения индивидуалистов-анархистов, ибо подчёркивает их характерную особенность и отличие от других анархистов, с которыми общим у них является отрицание власти и государства.

Индивидуалистичность системы индивидуалистов-анархистов выражается в их социально-экономической программе, в их взглядах на производство и потребление. В этом отношении одни из них, последователи Штирнера, высказываются лишь в самых общих чертах, основываясь главным образом на своём характерном представлении о личности. Другие-же кладут в основу своих производственно-потребительных планов учение Прудона о «взаимности» («мютюэлизм»), — иногда (американские индивидуалисты-анархисты) с примесью взглядов Герберта Спенсера. Наиболее известным представителем последних является Бенджамин Такер.

П. А. Кропоткин в своей брошюре «Анархия»[1](изд. «Листков Хлеб и Воля») разбирает взгляды «мютюэлистов». Я здесь остановлюсь, главным образом, на понимании «личности» индивидуалистами-анархистами Штирнеровского толка.

*  *  *

Первоисточником и, так сказать, евангелием для них служит книга Иоганна Каспара Шмидта ((под псевдонимом Макса Штирнера), «Единственный и его достояние».) В ней черпают они свои откровения, в ней ищут обоснования своих тезисов.

Книга Штирнера появилась в 1845 году, но ещё раньше он развивал изложенные в ней взгляды в кругу своих знакомых, занимавшихся изучением философии и образовавших своего рода радикально-политический клуб в одном Берлинском кабачке.

То была эпоха усиленного проникновения казарменного духа, даже в область отвлечённой мысли — в философию. Личность человеческая, давно уже «взятая под подозрение» всякими религиозными и политическими системами, низводилась на самую жалкую роль перед лицом «Безусловного» (Абсолюта).[2]

В числе посетителей клуба были рьяные гегельянцы, точно так же, как и ревностные последователи государственного коммунизма Вейтлинга.[3] У тех и других «личность» была в загоне, принижена и — обезличена.

Книга Штирнера появилась, до известной степени, в целях протеста против этих учений. Автор занял материалистическую и резко-индивидуалистическую позицию.

Макс Штирнер бросил гордый вызов господствовавшему течению и выступил страстным защитником человеческого я, индивида, «Единичного».

Разбирая социальные условия существования современного ему человека, всей силой своего красноречия обрушился Штирнер на реальные препятствия, мешающие свободному развитию личности: гнёт семьи, религии, государства, нападая на самые принципы этих установлений.

Он провозгласил свободу личности. Абсолютную свободу.

Фактическая зависимость человека от ему подобных — преемственная и обусловленная данным моментом — зависимость материального и духовного порядка, — мешает, однако, Штирнеру последовательно провести свою бунтовскую точку зрения, представить человека действительно абсолютно свободным.

Чтобы вознести своего Единственного на неизвестную дотоле, недосягаемую высоту, Штирнер перешагнул через возникшие перед ним препятствия и тем самым оторвался от действительности, от твёрдой почвы, попал в область чистой отвлечённости (абстракции).

Для примирения с реальной жизнью оказались необходимы компромиссы, не укладывающиеся в рамки логической последовательности с основной исходной точкой и приводящие к противоречиям с нею.

И вот «Единственный» оказывается порою не взбунтовавшимся человеком вообще, а просто представителем угнетённых, для коих выход из их положения лишь во всеобщей бунтовской экспроприирующей стачке, Штирнером же впервые с большою отчётливостью провозглашённой.

Между тем, совместная деятельность «Единственных» в интересах этой стачки требует иного рода связи между ними, чем «Союз Эгоистов», проповедуемый Штирнером. Ибо «Союз Эгоистов», представляющий для Штирнера идеальную ассоциацию, основывается на преследовании членами его исключительно личных, узко-эгоистических, грубо-материальных выгод.

Каждый «эгоист» смотрит на другого с точки зрения пользы, выгоды, потребления. Здесь нет и не может быть места идеалистическому элементу, без коего немыслима всеобщая бунтовская стачка, стачка-восстание с экспроприацией в интересах всех, а не индивидуальная апроприация.[4]

Равным образом целый ряд противоречий оказывается в взглядах Штирнера, когда он переходит от критики принципов власти и частной собственности к положительной обрисовке «Единичного», освободившегося лично от гнёта этих установлений. Его Единичный превращается из представителя угнетённых в типичного угнетателя — лишь бы хватило у него силы.

При наличности всей этой спутанности и противоречивости произведения Штирнера, последователям его очень легко почерпать у него нужные аргументы и делать на него ссылки.

Вместо того, чтобы привести в стройный порядок всё высказанное учителем, у них замечается вполне определённое стремление не сгладить противоречия, в которые он впадал всякий раз, как соприкасался с действительностью, не разобраться в них, а просто — «отвести» действительность. Так «отводят» ловкие адвокаты невыгодных для них участников процесса.

Ярый враг авторитетов сам становится таким образом непогрешимым авторитетом, а его ученики ещё больше, чем сам он, залетают в область отвлечённостей.

*  *  *

Под вдохновенным пером Фридриха Ницше «Единственный Штирнера совершает логическую эволюцию и превращается в аристократического Сверхчеловека: тот-же бунт против цепей, налагаемых «ветхими скрижалями» общественности, то-же стремление к самоутверждению. Но эгоизм — более звериного характера, с презрением к слабому. Однако — и попытка биологического обоснования эволюционной теории: «человек есть лишь мост к Сверхчеловеку», «человек, это — великая возможность». Вообще — гораздо больший реализм и ошибочность скорее в выводах, чем в исходных точках.

От критики власти к стремлению овладеть ею — этот переход намечается ещё у Штирнера.

«Единственный» поднимает бунт против самого принципа власти. Он восстаёт против государства, являющегося воплощением этого принципа во вполне реальных установлениях: армия, полиция, суд. Но установления эти призваны к охранению привилегий, к их созданию и упрочению. «Единственный» сам вожделеет о том, чтобы занять привилегированное положение. Его отношение к власти, естественно, меняется, раз речь идёт о его привилегиях.

«Моя свобода будет совершенна лишь тогда, когда она обратится в мою власть, но, обретая власть и силу, я уже перестаю быть просто свободным человеком. Я становлюсь человеком самобытным, самим собою… Власть, сила — вещь очень хорошая и полезная, ибо с горсточкой сильной власти можно уйти гораздо дальше, чем с целым мешком прав».

«Вы вздыхаете по свободе. Глупцы! Захватите в свои руки власть, тогда и свобода придёт к вам сама собою. Глядите, — кто захватил власть, тот и вознесён превыше законов».

Противник привилегий, от которых ему пришлось бы терпеть, «Единственный» не прочь  сам обладать ими. Он ведь имеет право на всё, чем в силах завладеть (а при наличности силы, даже вопрос о праве отпадает), следовательно и на привилегии, следовательно и на угнетение других. Пусть более слабые поспорят с его силой. Угнетение их логически вытекает из его нового положения.

«Сверхчеловек» Ницше, стремящийся к силе, к мощи, к власти, и не задаётся постановкой вопроса о праве слабых. Этот вопрос ясен для сверхчеловека: «Падающего толкни!». Это — заповедь «новых скрижалей», результат «переоценки ценностей» с точки зрения исторической миссии сверхчеловека.

Отголосок вульгаризированного дарвинизма, пресловутой «борьбы за существование», слышится в проповеди Ницше.

Он уловил, — думается ему — настоящий смысл эволюционного процесса от бациллы, через человека, к новому существу, свободному от извращений, которые внесла общественная жизнь в прекрасный и сильный человеческий организм. Слабость, мягкосердечие, сострадание, любовь к ближнему — такова «позорная печать веков жизни человека в обществе». И он страстной проповедью старается возбудить любовь человека к своему организму, для того, чтобы направить его на путь совершенствования, приближения к  «Сверхчеловеку». Ненависть ко всяким путам для индивидуального самоутверждения (зависимость от общественных условий существования индивида Ницше опускает). Он рисует нам идеал: «Сверхчеловека», «Дальнего» и взывает о любви к нему.

Исходная точка Ницше ясна. Человек — под влиянием социальных несовершенств — уклонился от своего настоящего назначения. Вся задача — заставить его вернуться к правильной самооценке, к морали, не внешней, но внутренней.

«Делайте, что хотите, но будьте прежде всего людьми, умеющими хотеть».

«Правдивее и чище говорит голос  здорового тела» — его нужно слушаться.

Отправная точка Ницше — вполне реальная и, скажем мы, — правильная. Нормальный, здоровый человеческий организм только и может быть, только и должен быть положен в основу истинного, правильного индивидуализма. Весь вопрос лишь в выяснении действительных свойств и тенденций человеческого организма, в строго научном его изучении, в правильных логических выводах, в отказе от всяких произвольных утверждений, в отметении всяких наносных наслоений, облепивших современного человека.

*  *  *

Ученики Штирнера и Ницше, в своём стремлении к возможно большей последовательности в отрицании общественных пут и к возможной крайности в выводах, оперируют с совершенно отвлечённою личностью, лишённою образа и подобия человеческого. Но в то же время, беря в сущности для обоснования идеала «Единственного» себя самих, они не сумели отвлечься от тех своих качеств, которые являются отображением современного общественного строя, под его влиянием возникли и им питаются.

Превзойдя в своём рвении своих учителей, они сами сделали покушение с негодными средствами на роль «сверхчеловеков». Вместо «голоса здорового тела», они прислушиваются к голосу своей дряблой плоти. Уменье хотеть, присущее человеку — разумно-волевые проявления — они смешали с элементарною похотью исключительно животного характера. Слышатся среди них голоса, вполне определённо высказывающие, что «разум нужно преодолеть». «Homo Sapiens» — это, по их воззрению, — пройденная ступень эволюции. Человек будущего — «Homo sentiens» («чувствующий человек») — повинующийся лишь своим ощущениям. Но стоит ли останавливаться на таких проявлениях невежества, говорящего само за себя?

Абстракция (отвлечённое построение) индивидуалистов-анархистов — изолированное человеческое существо вне всякой преемственной связи с себе-подобными, — не существует в действительности, никогда не существовало и существовать не может. Их реальный «Единственный», напротив того, слишком уж земной. Это — любой человек, такой, каков он есть («самобытная личность это — я, каков я есьм», говорит Штирнер; «мои особенности — всё, что единственно ценно во мне», вторит за ним его русский ученик О. Виконт[5], и т. д. до бесконечности), со всеми его свойствами, являющимися результатом воздействия эпохи его существования, социального положения и пр. Однако — при условии отказа от всяких общественных стремлений, как заведомо вредных, по их мнению, и ложных. Словом — совокупность строго-эгоистических вожделений.

В анархическом мировоззрении личность не кастрируется, но берётся в реальной обстановке общественной среды, с учётом воздействий, искажающих его естественные стремления. За идеал принимается личность, свободно и гармонически развитая. За каждым человеческим существом признаётся прирождённое право на такое развитие, и борьба за существование этого права для всякого человека составляет содержание индивидуализма в анархическом понимании. Мерилом при рассмотрении современных условий существования является именно это соображение.

И вот, при свете анархического миропонимания выясняется, что, если личность и угнетается, ограничивается и страдает в обществе, то причина этого кроется вовсе не в самом факте общественности, но лишь в тех формах, в каких эта общественность проявляется. Распространённый и ещё недавно господствовавший взгляд о необходимости и неизбежности принесения личности в жертву обществу подкопан до основания упорной работой мыслителей, и старая истина: «не человек для субботы, но суббота для человека» всё больше и больше проникает в умы рабов современного строя. Вместе с тем, полезность этой «субботы» — общественности, её роль и значение также становятся всё нагляднее. Изучение истории развития жизни народов даёт недвусмысленный ответ в этом направлении, ответ, совпадающий с показаниями науки о реальном человеческом существе, о необходимых для его нормального развития условиях.

Мы уже говорили, что Ницше, ссылаясь на «голос здорового тела», стоял на правильной точке зрения. Но мы видели, что его выводы, а ещё больше — выводы его последователей, удаляют от неё и заставляют порою думать о странном непонятном ослеплении их, в силу которого вожделения болезненно извращённой плоти принимаются ими за естественные проявления и требования.

Как же быть? Чем же руководствоваться для распознавания того, что нормально и что ненормально?

Очевидно, что единственный правильный путь — обратиться к непосредственному изучению человеческого организма и, покинув область вымыслов, оставаться на твёрдой почве выводов точного знания.

Самым названием своего учения индивидуалисты-анархисты стараются подчеркнуть, что больше всего занимают их интересы личности (индивида).

Но понятие личности имеет совершенно определённое значение. Это понятие шире понятия простой человеческой единицы. Оно предполагает человека, стоящего на довольно высокой ступени развития, отличающегося от представителей других животных видов не внешними только признаками, но и богатством внутреннего мира, хозяином которого, а не рабом данный человек является.

Эта способность связана с определёнными особенностями строения нервно-мозгового аппарата, с формами, производной которых является она.

*  *  *

Здесь не место вдаваться в биологические подробности и потому мы лишь вкратце отметим положения, необходимые для дальнейших рассуждений.

Чувствительность — способность воспринимать внешние ощущения — является одним из основных, одним из самых существенных свойств всего живого. Но лишь на известной ступени эволюции выделяется специальный аппарат, обслуживающий это свойство — нервная система. Первоначально она состоит из простых проводников чувствительности и нервных узлов, воспринимающих внешние раздражения и механически отвечающих на них. Этот простейший психический акт происходит без ведома организма  и носит название отражённого (рефлекторного).

Чем выше по лестнице эволюции поднимается животный вид, тем сложнее его нервный аппарат. На известной ступени развития, помимо нервных узлов, образуется объединяющий, центральный орган — мозг. В нём находят отзвук все происходящие в организме явления. Сперва — в виде смутных ощущений, вызывающих в организме глухие или «инстинктивные» стремления. С дальнейшим развитием вырабатывается способность мозга расчленять эти ощущения и отвечать на них отражённо-опытным или «инстинктивным» актом. Наконец дальнейшее развитие приводит к образованию так называемых рассудочных центров мозга. Благодаря им организм может вмешиваться в свои смутные ощущения, в «инстинктивные» стремления, задерживать и ослаблять их или, наоборот, усиливать и направлять свою деятельность к целесообразному удовлетворению этих стремлений в силу накопленного личного опыта, подражания или рассудочных действий. Здесь мы имеем дело с хотением или желанием, т. е. исключительно животными проявлениями.

На протяжении многих тысячелетий и в связи с общим стремлением организмов вырабатывались эти формы и вытекающие из наличности их проявления.

Достигнутая ступень развития закрепляется (передаётся, как говорят, наследственно) за каждым высшим типом. В зародышевом состоянии он ускоренным порядком в общих чертах повторяет развитие своих предков.

Человек, являясь высшим животным типом, крайним, в данный момент, звеном животной эволюции, повинуясь общему закону, за время утробной жизни также повторяет развитие своих животных предков. Рождаясь на свет, он оказывается готовым к дальнейшему видовому совершенствованию. Оно выражается в его способности к большему усложнению и развитию мозгового аппарата, к сознательно-волевой деятельности, к творческим проявлениям.

Часто эту особенность человека, обусловленную наличностью разума и связанную с совершенно определёнными особенностями строения мозга, смешивают с рассудком, присущим и животным и являющимся низшим, т. е. менее сложным психическим актом.

Крупным шагом вперёд, по отношению к предыдущим ступеням развития, является способность сравнивать наглядно-воспринятые представления, т. е. наличность рассудка. Результаты сравнения – знание и опыт — могут вызвать желание или хотение. Но такая деятельность мозговых центров не есть творческое проявление, так как ничего не прибавляет к характеру образов и представлений, служащих ей материалом. Здесь происходит лишь сравнение их между собою и выбор наиболее соответствующих той или иной цели.

Другое дело разум, т. е. способность разбираться в данных рассудка, выводить из них заключения общего характера (анализ и синтез их). Деятельность разума приводит не к простому накоплению знаний и опыта, но к пониманию явлений окружающего мира, к осмысливанию их. Она характеризуется продуманностью и отчётливым усвоением полученных впечатлений и проявляется исключительно отвлечённым мышлением. Только разумом вызывается волевая деятельность, творческая, указывающая на видоизменения в проявлении усвоенных идей и истин (т. е. ясно сознанных идей, строго соответствующих характеру образов, лёгших в основание при возникновении их).

Вот с такими-то, высшими из доступных человеку проявлениями и связано понятие личности человека.

Эта «великая возможность» для всякого человека, к сожалению, не всегда осуществляется, вследствие современной неблагоприятной обстановки. Но самое осуществление её связано, и прежде всего обусловлено, наличностью общественной жизни людей.

Общественность сыграла роль крупного прогрессивного фактора ещё у далёких животных предков человека. Она и только она способствовала накоплению личного и группового опыта, столь важного в деле самосохранения особей и видов. Она обусловила развитие нервно-мозгового аппарата — усложнение психических проявлений организмов, переход от простых отражённых к опытно-отражённым, к подражательным и рассудочным действиям. Она подготовила образование высших мозговых форм, соответствующих высшим психическим проявлениям.

Вне общества себе подобных, вне тесной и постоянной связи с ними, человек фактически не в состоянии развернуть во всей её полноте свою человеческую личность. Лишённый этой связи или поставленный в неблагоприятные, ненормальные условия общественности, он неизбежно регрессирует.

Общественный инстинкт собрал в тесно-сплочённые группы животных одного и того же вида (а иногда и разных). И общественная жизнь, в свою очередь, способствовала упражнению этого инстинкта, его дальнейшему развитию. Взаимопомощь, взаимное дружелюбие и поддержка, естественные чувства самоуподобления своих переживаний ощущениям окружающих (в основе коих лежат чисто-механические процессы) — всё это приобретения ещё стадного периода общественной жизни. Но уже они являются фактором прогресса особей и видов, в противоположность пресловутой борьбе за существование. Их значение впервые подметил и правильно оценил ещё Ламарк. В позднейших исследованиях оно ярко выступило во всей своей огромной важности.

Однако и индивиды, и общества животных живут не «в безвоздушном пространстве». Не один фактор общественности оказывает на них своё воздействие. На первом плане борьба с неблагоприятными внешними условиями, борьба с природой за существование (вот где уместно это выражение). Влияние неблагоприятных условий отчасти ослабляется общественностью, но, в свою очередь, они вносят в неё отрицательные, с точки зрения возможности полноты проявления и самоутверждения вида, изменения.

Эти изменения (мы умышленно не употребляем здесь слова «эволюция», как связанного с понятием прогресса – не в «моральном» смысле, а в смысле усложнения организаций, явления неуклонно намечающегося в ходе жизни), эти изменения ведут к регрессу, к проявлению атавистических признаков.

И общей участи не избегла общественность вида человека.

*  *  *

Наряду с прогрессивным усложнением и развитием организмов, наблюдается в жизни и консервативное стремление — приспособление к достигнутой уже ступени развития, закрепление её. Это действие и противодействие — сущность жизни — динамика её.

Наблюдаются они и в общественной жизни.

Объяснение этой своего рода косности (инерции) мы находим в законах, управляющих деятельностью нервной системы: Реакция, наступающая за возбуждением — известного рода усталость от нарушения постепенности и последовательности, как и при доведении всякой ткани до пределов её деятельности, — различная степень быстроты и продолжительности реагирования на возбуждение.

Борьба с внешней природой всегда занимала и всё ещё занимает большое место в жизни человечества. На почве этой неизбежной борьбы с внешней природой создалась общественность, как положительный фактор эволюции, но создались и отрицательные стороны общественной жизни, благодаря которым осуществление «великой возможности» человеческого вида для всех его представителей отодвинулось далеко вперёд. Подобные отклонения от прямой колеи прогресса наблюдаются ещё в эволюции животного мира до человека. Они выступают перед нами в виде ярких примеров на протяжении исторического периода человечества, они происходят и по сию пору.

Общественность, которая помогала виду в борьбе со стихиями, способствовала его совершенствованию и обещала, развернувшись во всю свою ширь, укрепиться и обеспечить ему победное шествие к дальнейшей стадии — к будущему, новому человечеству, — сама вызвала к жизни явления противообщественные: стремление к власти, к владычеству над себе подобными, честолюбие, корыстолюбие и их неизбежные спутники: конкуренцию, лицемерие, жестокосердие, узкий противообщественный эгоизм и т. д.

Развитию этих новых свойств, их укреплению, подчинению им, способствовали внешние неблагоприятные условия существования. С прогрессом техники пришли привилегии, частная собственность (на орудия производства, на материалы, на продукты труда), её сосредоточение в руках насильников, все установления государства, все язвы и бедствия современной «культуры».

Целые народы, в недрах которых получали удивительное развитие многие способности человечества, творческие проявления мысли и практики, целые цивилизации, сделавшие громадный шаг вперёд от своих животных предков, пали, разъеденные внутренними социальными противоречиями.

Прямая линия биологического прогресса разбилась, дала разветвления. Наряду с представителями человеческого рода, как ступени к высшим, более сложным формам развития, опирающимся на типичные приобретения вида Homo Sapiens, оказались экземпляры, по внешности мало или совсем даже не отличающиеся от них, но по существу являющиеся представителями не общечеловеческого вида, а его уклонений от прямой колеи прогресса.

В этих экземплярах вновь и случайно приобретённые свойства, не вытекающие из основных признаков и особенностей вида, продолжают развиваться и приводят к уродливым, с точки зрения нормальной человеческой личности, проявлениям. Нарушение развития чисто-человеческих свойств — разумно-волевых проявлений, связанных с самостоятельно выработанным внутренним представлением о правде, т. е. правдивостью в самосознании человека и в его отношениях к другим людям, — ведёт неизбежно к регрессу индивида, а следовательно к атавистическим проявлениям, связанным с уже пройденными видом ступенями эволюции.

Все эти отступления могут развиваться до известных пределов, но, по исчерпании жизненной энергии, при столкновении с биологически более сильными представителями прямой колеи прогресса, достигнув максимального напряжения доступных им возможностей, с изменением благоприятствующих им условий, неизбежно вымирают.

А к изменению этих условий стремится другая ветвь человечества, человечество будущего, задыхающееся в создавшемся порядке вещей.

В его лице продолжается зоологический прогресс, сводящийся к укреплению и развитию достигнутых типичных черт вида. Он выражается в осмысливании представителями этого вида окружающего и в сознательном стремлении, отметя всё, мешающее и препятствующее, создать наиболее благоприятные условия для развития каждого человека в личность, гармонически, всесторонне развитую в соответствии с её естественными стремлениями.

Стихийная взаимопомощь, дружелюбие и взаимная поддержка — результаты опыта и подражания в прошлом человечества — развиваются в сознательное их проявление — в солидарность. В солидарность угнетённых ненормальными условиями во имя счастья для всех.

Сознательность вступила в борьбу со слепым стихийным ходом экономического и технического развития. Она овладеет им и подчинит его выработанным в процессе этой борьбы идеалам, которые, в сущности, не что иное, как предчувствие, предвосхищение наиболее чуткими и совершенными натурами великой возможности человека, основанное на данных точного знания.

*  *  *

«Всего меньше эгоизма в камне — у зверя эгоизм сверкает в глазах; он дик и исключителен у дикого человека; не сливается ли он с высшей гуманностью у образованного?» — спрашивает Герцен в одной из своих статей.

Нужно ли говорить, что под «образованностью» Герцен подразумевал не внешнюю образованность, научный ценз, принадлежность к «культурному слою» общества?

Не так понимаем её и мы. Правда, путём систематического научного образования, при помощи научных дисциплин, деятельность разума и связанные с ним волевые проявления могут быть достигнуты: могут, но далеко не всегда так бывает. Всем известно, что слишком часто обладание запасом научных знаний есть результат всё той же рассудочной, отражённо-опытной и подражательной деятельности. Знания, захваченные памятью и рассудком, не претворяются в их носителе, они являются не внутренним приобретением, а лишь поверхностным налётом. Они не ложатся в основу личных творческих проявлений. Это — балласт, не оказывающий никакого влияния на обладателя, никакого образовательного действия. Всем хорошо известен и тип «слабоумного учёного», беспомощного ребёнка в практической жизни, не имеющего никаких самостоятельных суждений, никаких личных взглядов узкого специалиста и полного невежды за пределами тесной области своей специальности, и неспособного провести в жизнь даже накопленных знаний. Известны и всевозможные дипломированные «специалисты» — жалкие ремесленники[6] даже в своей области, неспособные ни к творчеству, ни к пониманию простейших явлений.

Если верно всё это, то верно также и то, что деятельность разума и сознательно-волевые проявления могут развиваться и под влиянием одних непосредственных уроков жизни.

Даже при небольших умственных горизонтах настойчивая, постепенная и последовательная, свободно-протекающая рассудочная деятельность приводит к развитию разума.

При ограниченном круге опыта и знаний, но при вдумчивом к ним отношении, вырабатывается понимание их, рождается понятие правды, умение руководствоваться ею в своих действиях. Нигде, как в простой трудовой среде — в крестьянстве, в рабочей массе, под влиянием угнетения и нарушения самых элементарных запросов и требований справедливости, возникает представление о социальной неправде, о праве каждого человека на жизнь, на результаты трудов его. Нелепость современного культурного строя своими резко-бьющими в глаза противоречиями приводит к этому, будит спящий и тяжёлый, непривычный к мышлению мозг.

Единое же и есть на потребу. Не хитроумные изощрения над отвлечёнными тонкостями, а живое, пытливое отношение к окружающему.

Идеи Справедливости, идеи прав личности, идеи анархизма зародились в тёмных массах. Они черпали силу и развивались под влиянием гнёта над личностью и «от обратного» приводили к протесту мысли и к попыткам протеста активного, к развитию солидарности на почве борьбы, к апостериорному[7] признанию общественности.

Более привычная, более выработанная мысль пришла на помощь выработке целостного мировоззрения, а многовековой багаж точного знания послужил его научным фундаментом. Выводы точных наук совпадают с полу-инстинктивным утверждением тёмных масс, дают положительный, ободряющий ответ на их искания и запросы.

Личность человека самоценна и равноценна. Она имеет право на свободное, гармоничное развитие. В этом залог её расцвета. Гнёт материальный, гнёт моральный препятствуют ему — долой же власть и частную собственность.

Жизнь же, суровый опыт житейский, даёт лучший и самый верный ответ насчёт средств достижения лучшего строя и о формах его. И тут опять приходят на помощь логическая мысль и наука, подтверждая этот ответ.

Нет ничего удивительного в этом совпадении. Жизнь одна, мир один, истина также одна. Правильные выводы из правильных посылок приводят к одинаковым результатам, будут ли они достигнуты медленным и тяжёлым трудом или усовершенствованным, более сложным, но и более быстрым приёмом. В  основе всех четырёх действий арифметики лежит ведь сложение. В  основе всех сложнейших математических формул — десять простых цифровых знаков.

*  *  *

Индивидуалисты-анархисты полагают, что более благоприятные условия для развития человеческой личности и её творческих проявлений это — изолированность её; независимость от общественных связей; возможность наиполнейшего произвола действий её при отсутствии внутреннего сдерживающего стимула в виде самостоятельно выработанного критерия правды и справедливости; простор подчинения её одному лишь голосу желаний.

Мы видели, что желание и хотение, стремление к удовлетворению их без проведения их сквозь призму сознательности, не ставя их в логическую зависимость от внутреннего содержания личности, от её представления о правде, — связаны с чисто-животной стороной человеческой природы и ничего характерного для человеческого существа не представляют.

Преследование чисто-эгоистических целей (слово «эгоизм» в обыденном своём значении лучше всего подходит для определения такого существа) связано с рассудочной (но не разумной) деятельностью, деятельностью низшего (эволюционного) порядка, с внешней дисциплиной. Она характеризуется отсутствием индивидуальной воли, подчинением внешним импульсам (побуждениям). Творчеству здесь места нет.

Мы видели и неправильность предположения о возможности физиологического развития личности при изоляции её, при отсутствии общественной среды. Общественные же чувства, солидарность (границы которой раздвигаются всё шире и шире, по мере интеллектуального развития личности), неизбежно вытекают из самой наличности этой общественной среды, вызываются ею. Здоровый, с нормальной психической восприимчивостью организм не может обойтись без общественных связей. Они не давят, не гнетут его, но являются возбудителем; импульсом к высшему, дальнейшему его развитию.

Не в ущерб себе, но от избытка полноты своей жизни, интересы своего я человек отождествляет с интересами своего вида, с коллективом. Отсутствие этих общественных чувств свидетельствует о бедности личности, её внутреннего содержания. Уклонение от общественности указывает на логическую ошибку, на несовершенство её рассудочной деятельности, ибо, лишая себя условий нормального развития человеческой личности, «Единичный» тем самым ставит себя в неблагоприятные — физиологически и психологически — условия, ведущие неизбежно к ещё большему его измельчанию. Личность без потребностей общественности и без удовлетворения их — не полна. «Эгоизм» — болезнь, вызванная ненормальными современными условиями общественной жизни, поражающая наименее устойчивые экземпляры. Подчинение личности, принесение её в жертву мнимым интересам коллектива, интересам группы угнетателей и паразитов, достигается путём насилия, путём давления всевозможных религиозных и моральных систем, основанных на ложном учении о долге и на принудительности. Такая — искусственная — «общественность» вредна и наносит ущерб личности. Против таких условий общественной жизни и восстаёт индивидуализм анархизма.

Освобождённый от страха внешних принуждений, человек естественно общественен. Для этого ему не нужны никакие санкции, никакие стимулы долга. Чем выше и развитее психика существа, тем более чутко воспринимает оно внешние впечатления.

Все внутренние ощущения организма проходят через ворота высших чувств (зрение, слух, вкус, обоняние, осязание). Приучаясь относить сокращения мышц, окружающих органы высших чувств, к получаемым ощущениям или впечатлениям, производят такие же сокращения под влиянием чувствований, соответствующих этим впечатлениям. Путём наблюдения и опыта существо уподобляет себя окружающим и заражается их ощущениями, выражающимися вовне на этом нечленораздельном языке — «физиогномике».

Здесь зачаток сочувствия, на помощь которому приходит сознательность. И, при наличности известного развития, человек радуется радостям ближнего, страдает его страданиями, переживает их сам и проявляет деятельную симпатию, руководясь выработанным внутренним пониманием правды (ассоциация аналогичных ощущений — второй принцип Вундта[8]).

Наиболее благоприятные условия развития человеческой личности, такой, какова она может быть в полном расцвете своём — осуществление её великой возможности, вырисовывается из рассмотрения её свойств.

Всякий естественный процесс требует для своего благоприятного протекания и завершения отсутствия внешнего вмешательства, предоставления его самому себе.

Возьмём ли мы процесс кристаллизации — взбалтывание раствора мешает ему. Кристаллы — если и образуются, — то уродливые, не соответствующие типичным нормальным формам кристаллов данного вещества. При быстром нагревании получаются кристаллы мелкие, карликовые. Предоставленный самому себе, защищённый, от внешнего вмешательства (между прочим и от пыли), раствор даёт естественным процессом медленного выпаривания великолепные, крупные, идеально-правильные кристаллы.

Известны результаты вмешательства в жизнь и развитие растений — карликовые образования при повышенной температуре окружающего воздуха, уродливые формы при подрезывании, распяливании, подвязывании ветвей. Искусственная бледность при затемнении, противоестественные размеры и запоздалая формация при низкой температуре; смерть (увядание) цветка при насильственном раскрывании бутона.

Опыты Дареста[9], (не говоря уже о целом ряде других) над изменением условий искусственного высиживания куриных яиц, бесконечные опыты над животными и… над человеческими особями: наши школы, в которых сам ребёнок и выработка личности человеческой имеется в виду меньше всего, но где усердно применяют всевозможные «системы», соответствующие «видам правительства», где коверкается, уродуется детское сердце и детская душа, где применяются самые преступные «воспитательные методы» и самые нелепые «педагогические идеи»; ужасающее влияние антигигиенических и антигуманитарных условий жизни в современном обществе — всё это достаточно внушительные и красноречивые указатели положительных условий,  необходимых для развития человека, достойного этого имени, для дальнейшего нормального действия биологической эволюции.

Государство — власть — частная собственность, таков враг и помеха этого развития. С их уничтожением открывается широкое поле для свободного протекания естественных процессов и для установления благоприятствующих ему условий. И в их числе видное место принадлежит обществу, свободному от зловредных влияний современного строя, устроившемуся на безгосударственно-коммунистических началах. Ибо только такое устройство гарантирует максимум свободы и удовлетворения всех духовных и материальных потребностей индивида (личности), предоставляя ему широкий простор творчества и развития его индивидуальных способностей, действительно ценных у личности, развившейся при таких условиях.

Истинная наука не претендует на непогрешимость своих предвидений, считаясь с несовершенствами человеческого познавания. Она обусловливает свои заключения правильностью посылок, допуская возможность частичных ошибок построения, могущих быть устранёнными более совершенным исследованием при пользовании её методом. Анархическое мировоззрение тоже чуждо догматичности — и в этом его сила.

Анархизм не ставит себе задачей регламентировать и учитывать особенности будущего строя. Но истиной, подтверждаемой и наукой и самой жизнью, являются его основные положения.

Наличность власти и частной собственности, наличность всяких — духовных и материальных привилегий, — вредны для общества и для его элементов — отдельных людей.

Вредны и для пользующихся ими и для терпящих от них.

Связь и взаимоотношение человеческого индивида и общества так ясны, так логически доказательны, что совершенно не представляется надобности останавливаться над рассмотрением значения изолированности личности с точки зрения производственного процесса (даже при наличности «специального» технического прогресса).

Социальное значение и подкладка проповеди индивидуалистов-анархистов не сложны и отчётливо выступают при обрисовке ими вожделенного для них будущего строя. Они сами признают неизбежность для перехода к нему «социалистического государственного угнетения», как они выражаются. Необходимость государства со всеми его атрибутами (принадлежностями) становится ещё более неизбежна при их идеальном строе. Привилегии «Единичных» требуют наличности государства.

Для нас, «самобытная личность» индивидуалистов-анархистов, это — регрессирующая человеческая личность, олицетворяющая упадочное состояние общества, распад современного строя. В ней, как в фокусе, собраны все его недостатки и пороки. Индивидуалисты-анархисты «практики» — типичные порождения, плоть от плоти и кость от кости его.

Существо, руководящееся в своей деятельности лишь своими хотениями, которому доступны лишь рассудочно-опытные и подражательные проявления, не может служить идеалом человека, ибо олицетворяет собою ступень эволюции, уже переступленную человеческим видом.

Всесторонне-развитая, свободная и естественно-общественная личность с разумно-волевыми, творческими проявлениями — таков его дальнейший этап.

«Правдивее и чище говорит голос здорового тела»!

Примечания:

[1] Основа для книги Кропоткина «Современная наука и анархия».

[2] Абсолют (от лат. absolutus — «безусловный», «неограниченный», «безотносительный», «совершенный») — философский и богословский термин, обозначающий всеобщее бытийное основание, отдельное от всех вещей и совершенно независимое от них.

[3] Вильгельм Вейтлинг (нем. Wilhelm Weitling) — немецкий философ-утопист, деятель раннего немецкого рабочего движения, один из теоретиков немецкого социализма (уравнительного коммунизма).

[4] Апроприация — присвоение, завладение чем-либо; приспособление чего-либо.

[5] О нём можно почитать здесь: https://ru.anarchistlibraries.net/library/aldyshkin-ivan-zagadki-izdatelstva-individ

[6] Ремесленник — в  переносном смысле (неодобрительно) — тот, кто работает без творческой инициативы, по шаблону

[7] Апостериорный — опытный, выведенный из опыта.

[8] Вильгельм Вундт — немецкий физиолог, психолог, философ и языковед, которого считают основоположником экспериментальной психологии.

[9] Камилл Дарест — французский учёный, который внёс значительный вклад в развитие тератологии — науки, изучающей врождённые аномалии и деформации развития.