Эссе докторанта Центра по исследованию постсоветского пространства при Университете Мельбурна Георгия Мамедова о постсоветскости и правом повороте как глобальном историческом периоде, который можно прервать через брехтовское удивление и обращение к «плохому новому».

Ощущение, что мы живем в одну из переходных эпох, сегодня уже никому не кажется спекулятивным и алармистским. Заявления о неизбежном конце известного нам миропорядка сегодня звучат из уст самых мейнстримных политиков, а не радикальных художников и философов. В то же время нарастающий масштаб ощущения конца известного нам мира обратно пропорционален пониманию происходящего. Некоторым образом, на коллективном, можно даже сказать всемирно-историческом, уровне мы приближаемся к состоянию, к которому нас всю дорогу призывали всевозможные коучи и поп-психологи — «быть в моменте». Ирония исторического времени заключается в том, что «жизнь в моменте» перестает быть выбором (если таковой вообще существовал), а становится уделом. Мы больше не располагаем привилегией отказа от рационализаций и идеологических установок, чтобы позволить течению жизни нести наши тела на своей волне. Рациональное взаимодействие с миром отключается не усилием воли, а сносится напрочь самим течением Истории, действительная мощь которого меркнет перед всеми нашими представлениями, почерпнутыми из книг и фильмов о прошлом. Иными словами, «быть в моменте» оборачивается своей противоположностью — Момент бытует в нас. Историческое время обретает телесное измерение. 

Это ощущение захлестывающего и переполняющего течения времени усиливается перформативной харизматичностью отдельных фигур, которые коллективным воображением наделяются исключительным значением. Появляется иллюзия, что исчезновение из публичной жизни всего лишь нескольких человек, с которыми ассоциируется текущее катастрофические положение, в результате их смерти или очередных выборов вернет все на свои места, мир станет таким, каким был прежде. Какой бы наивной ни казалась эта иллюзия, она подпитывается мощным культурным ресурсом, который, собственно, и обеспечивает наши возможности воображения. Стартовавший как мощное антифашистское высказывание сериал «Пацаны» (The Boys, 2019–2026) к последнему сезону полностью утратил свой критический запал, когда основной сюжетный конфликт был сведен к персонализации зла в одном персонаже. Многолетняя идеологическая машинерия Голливуда, шельмующая «плохих парней», но оставляющая без внимания структурные и системные аспекты конфликта, оказывается слишком неповоротливой даже в условиях всеобщего ощущения кризиса и распадающегося бытия.

Культурное производство является важнейшим источником политического воображения. Эта связка была уже многократно отмечена теоретиками и практиками левого и прогрессивного толка от Эрнста Блоха до Урсулы Ле Гуин в числе прочих. Однако важным кажется отметить не только и не столько прогрессивную и революционную роль культурного производства в обеспечении политического воображения и координации конкретных политических действий, направленных на изменение катастрофического статус-кво, но и его реакционную, анестезирующую роль, парализующую любую действенную политическую мобилизацию. Педалируемое американской массовой культурой, все еще сохраняющей статус глобальной, воображаемое противостояние «хороших» парней с «плохими» не ограничивается киноэкраном. Яркий пример перевода этого образа в действие — убийство главы страховой компании героем-одиночкой Луиджи Манджоне в 2024 году. Культурная персонализация зла настраивает нас на симметричный ответ — поиск героя, способного также в индивидуальном, частном порядке этому злу противостоять. В отсутствие явного героя такое магическое мышление в качестве последнего ресурса надеется на чудесное перерождение злодея в свою противоположность. Пример тому — личное обращение режиссера А. Звягинцева к российскому президенту во время получения приза в Каннах.

В 1993 году на лекции в Центрально-европейском университете в Будапеште британский марксистский историк Эрик Хобсбаум сделал следующее заявление: «Людям в Центральной и Восточной Европе предстоит жить в странах, разочарованных в своем прошлом, в довольно большой степени разочарованных в своем настоящем и не уверенных в своем будущем. Это очень опасная ситуация. Люди будут вынуждены искать виноватых в своих разочарованиях в прошлом и настоящем и опасениях за будущее. Движения и идеологии, которые воспользуются этими настроениями, окажутся не движениями и идеологиями, как минимум не в ближайшие поколения, заинтересованными в возвращении, в том или ином виде, ситуации до 1989 года. Ими окажутся, скорее всего, движения, вдохновляющиеся идеями ксенофобского национализма и нетерпимости».

Чтение этих строк тридцать три года спустя в условиях масштабной войны в Восточной Европе и повсеместного роста популярности ультраправых, если не фашистских, движений и партий не может не производить отрезвляющего эффекта. В то же время этот вполне реалистичный прогноз отмечен толикой наивной надежды, что фашизация будет ограничена пространством бывшего социалистического блока, в то время как сегодня фашизм — глобальный феномен. Ксенофобия, национализм, нетерпимость и милитаризм — базовые элементы политики не только на территории бывшего СССР и стран Варшавского договора, но и в странах «благополучного» Запада: США и ЕС, а также в Южной Америке, на так называемом Ближнем Востоке и в Южной Азии. В этой связи кажется важным обратить внимание на попытки теоретизации и исторической периодизации миропорядка после «конца социализма», которые в свое время оказались на периферии теоретического и культурного внимания. 

Я имею в виду работы конца 1990-х и начала 2000-х годов американских философов Нэнси Фрейзер и Сьюзен Бак-Морс, каждая из которых предложила рассматривать распад СССР, а соответственно и историческое поражение «реального социализма» как конституирующее глобальное условие, а не описание локальной и переходной ситуации в бывших социалистических обществах. По емкому замечанию Бак-Морс, после 1991 года «мы все стали постсоветскими. И нам необходимо осознать это положение как определяющее». 

В логике Бак-Морс и Фрейзер постсоветское/постсоциалистическое — определения мира, а не (только) конкретного региона, отмеченного культурной и лингвистической спецификой. И если двадцать лет назад эта логика не вызвала серьезного резонанса, то после 2014 и 2022 годов, заставивших многих говорить о конце постсоветского в его региональном, культурном и темпоральном измерениях, мы можем с большей ясностью осмыслить наше текущее положение не как исключительное или определяемое злонамеренными действиями отдельных персон, а как закономерное развитие глобального исторического условия, в основе которого лежит логика отрицания социализма. 

Для Фрейзер главной характеристикой постсоциалистического условия стало глобальное смещение от политик перераспределения к политикам признания. Социалистическое воображение равенства и социальной справедливости, основанное на перераспределении материальных благ от имущих классов к неимущим, сдерживание экономического неравенства через регулирующие и ограничивающие капитал функции социального государства и расширение общественной сферы (все это социал-демократические, кейнсианские меры, существовавшие в условиях капитализма под влиянием социализма как альтернативы/угрозы) при постсоциализме уступили место вопросам идентичности, культурного доминирования и различий, требующих не перераспределения, а признания. В политическом смысле на место логики и риторики классовой борьбы пришли «культурные войны» на полях расы, пола, гендера, сексуальности и этничности.

Бак-Морс определяет постсоветское условие в более радикальных и парадоксальных терминах. Для нее распад СССР и конец «реального социализма» означают начало конца пятисотлетней глобальной гегемонии Запада, завершения того исторического периода, который мы привыкли называть современностью (модерностью) и отмечать ее начало с европейского Просвещения. В отличие от, скажем, Славоя Жижека, настаивающего на образе прогрессивной Европы, воплощенном в бюрократической модели Европейского Союза как венца эмансипаторных устремлений современности, для Бак-Морс концентрированная логика Просвещения реализуется в революционных движениях, представляющих борьбу за всеобщее благо для всех людей, и географический охват этой логики не ограничен Европой, а носит глобальный характер, принадлежит всем и реализуется в серии революций, включающей Французскую, Гаитянскую, Октябрьскую, Китайскую и Исламскую революцию в Иране. Постсоветское как историческое условие определяется невозможностью продолжения эмансипаторной политики в этой логике. Однако для Фрейзер и Бак-Морс постсоциалистическое/постсоветское как глобальное историческое условие представляет собой диалектическую развилку, одновременно отмечающую как конец, так и возможное начало, требующее нового радикального политического воображения. 

Между тем, обращаясь к этим текстам 20–30-летней давности сегодня, в первую очередь стоит иметь в виду не позитивную программу, в них представленную (диалектически осмысленную политику признания-перераспределения у Фрейзер или апелляцию к новому постпросвещенческому коллективному субъекту, у которого пока нет имени у Бак-Морс), а ту критическую и прогностическую оптику, которая может быть продуктивной для осмысления нашего текущего положения. Как мне кажется, само определение нашего текущего положения и его катастрофической динамики как постсоциалистического дает нам возможность и историзировать, и теоретизировать наше время. И если в момент написания этих текстов их главный теоретический посыл мог показаться слишком умозрительным и абстрактным, то сегодня он получает самое конкретное, фактурное измерение.

То, что сейчас происходит между Россией и Украиной, отмечает конец постсоветского как периода, актуального исключительно для нашего региона, но одновременно переводит это состояние на глобальный уровень, не в теории, а на практике. Но если следовать логике Бак-Морс, понимающей постсоциалистическое как отрицание (негацию) социалистического капиталом, то и другие сегодняшние конфликты отражают это постсоциалистическое условие. Американская экономическая блокада Кубы, приобретшая дикие и бесчеловечные масштабы в последние месяцы, — как попытка буквально онтологического уничтожения одного из последних, выдохшихся и разоренных, но не подчиненных островков социалистического сопротивления. То же касается и американо-израильской кампании в Иране. И даже израильско-палестинская война, имеющая свою долгую и трагичную историю, сегодня в большей степени определяется отрицанием модерной логики суверенитета и национального самоопределения, реализованного в ХХ веке в народно-демократических республиках на так называемом Ближнем Востоке.    

Как заметила Бак-Морс, ссылаясь на Джеймисона, «мы не можем не периодизировать». Несмотря на всю захлестывающую и парализующую наши аналитические способности насыщенность исторического времени в текущий момент, необходимость периодизации оказывается для нас очевидной. Периодизация, историзация, размещение текущего момента в логике движения истории есть необходимое условие для преодоления текущего положения, пусть даже и в регистре воображения. Для воображения требуется субъектность, определяемая самосознанием в конкретных материально-исторических условиях. И если наше время постсоциалистическое, то оно требует постсоциалистического воображения.

Какой критерий мы можем использовать для выявления подлинного, то есть адекватного наличным материально-историческим обстоятельствам воображения? Я рискну предложить рассматривать в качестве такого критерия удивление. Даже если мы позволим себе в воображении довести до логического предела нынешние обстоятельства фактической третьей мировой войны, разворачивающейся на фоне неминуемо надвигающейся климатической катастрофы, и, соответственно, представить себе конец нашего существования в результате ядерного взрыва и/или колоссального перегрева земной атмосферы, ничего удивительного в этом не будет. Не только с точки зрения логики исторических обстоятельств, но даже с естественно-научной перспективы.

Ничего специфически человеческого в уничтожении жизненных условий на планете нет, здесь человечество действует как вполне природная, в смысле неразумной материи, стихия. Как на Земле, так и в космосе постоянно случаются «катастрофы» — исчезают виды, экосистемы и даже целые миры. Метеориты врезаются в планеты, планеты сгорают в накаленной плазме звезд (что в конечном итоге произойдет и с Землей), черные дыры поглощают ближайшие звезды. В возможном уничтожении жизни на Земле в результате войн и экологических катастроф нет ничего удивительного. Пресловутый «антропоцен» — человеческое влияние на атмосферу Земли — не более чем частный случай вполне себе природных процессов. В силу других, космологических, факторов когда-то лишились атмосферы, а возможно и каких-то форм жизни, Венера и Марс. По-настоящему удивительным будет, если мы как человечество сможем этого не допустить.

Клишированное представление, что антиутопическое воображение дается нам лучше утопического, основано на том, что любая антиутопия — это экстраполяция, доведение до логических пределов наличных материальных условий. Утопическое же воображение требует обратного — прерывания логики развития наличных условий. Беньямин отмечал смычку прерывания (действия) — удивления как ключевую характеристику брехтовского эпического театра и как эстетическую инновацию, сопоставимую с открытием неевклидовой геометрии. И еще одно замечание Беньямина о Брехте, которое, мне кажется, стоит взять на вооружение сегодня: «Брехтовская максима: ориентироваться не на хорошее старое, а на плохое новое».

Диалектическая эстетика Брехта, его логика прерывания-удивления сегодня может служить для нас ключом если не для культурного производства, то для выявления источников подлинного воображения, указывающего на выходы из сложившегося кризиса, а его максима — ориентироваться на «плохое новое» вместо «хорошего старого» — может служить предостережением от абстрактного утопизма и идеализма. Иными словами, нам нужно быть внимательными к тем вполне конкретным материальным обстоятельствам и действиям, вызывающим удивление в силу прерывания ими привычной, ожидаемой логики развития текущих обстоятельств. 

Российско-украинский конфликт — шокирующее, но вполне логичное развитие постсоциалистической ситуации. Это не первая и, скорее всего, не последняя война на постсоветском пространстве. 7 октября 2023 года — шокирующее, но опять-таки вполне логичное развитие многолетнего жестокого конфликта, как и устроенный Израилем  геноцид в Газе. Похищение венесуэльского президента Мадуро, жестокая блокада Кубы и бомбежки Ирана — как бы они нас ни шокировали — не представляют собой ничего удивительного для логики империалистического доминирования, потому что они не прерывают, а развивают эту логику. И даже абсурдные притязания Трампа на Канаду и Гренландию никак не противоречат империалистической логике, а лишь ярче ее подсвечивают. Так же как и нагнетание противоречий в фашистском ключе внутри самих США, существующих в режиме «холодной» гражданской войны на протяжении практически всей своей истории.

А что же вызывает у нас неподдельное удивление в этих жутко-трагических, но вполне логичных обстоятельствах и что, соответственно, может служить потенциальными точками опоры для их преодоления? Чтобы мы ни думали и как бы мы ни относились к Исламской республике в Иране, смещение войны в экономическую плоскость через блокаду Ормузского пролива и атаки на экономическую инфраструктуру стран-сателлитов США и Израиля в Персидском заливе выявило реальную, а не идеологическую подоплеку этого конфликта. Идеологический скрипт приписывал архаичным аятоллам проявить отчаянный фанатизм, обрушив остатки своего ракетного арсенала на мирных израильтян, после чего их настигла бы справедливая кара. Но вместо «фанатиков-исламистов» американский империализм столкнулся с рациональным и стратегически расчетливым политическим субъектом, переопределившим свои наличные обстоятельства не в идеологических, а материалистических терминах, через понимание и использование своего положения внутри империалистической глобальной экономики. Пример иранского сопротивления имперской агрессии — это и есть то самое «плохое новое», на которое нам необходимо ориентироваться, так как это новое пока что один из немногих примеров прерывания той наличной логики, которая вполне естественно-закономерно засасывает нас в свою черную дыру.

Закончить мне бы хотелось цитатой из, пожалуй, самого радикального советского марксистского мыслителя Эвальда Ильенкова: «Вопрос действительно стоит ребром —либо это человечество в целом (а не только та или другая страна или нация) сможет взять и действительно возьмет в свои руки все главные рычаги управления колоссально разросшимися производительными силами, либо эти производительные силы, лишенные разумного управления и контроля, окончательно взбесятся и начнут давить, мять и кромсать живую человеческую плоть вместе с неотделимым от нее человеческим духом уже не только в местных, а и в глобальных (а может статься — и в космических) масштабах… Это ясно ныне для каждого трезвого человека, для того чтобы сие понять, вовсе не надо быть шибко грамотным марксистом».