открой очи мои и я увижу чудеса закона твоего i. в позапрошлой жизни я была русской царевной. носила тяжесть на голове и спала на печи, где водились клопы, мои первые духовники. у меня был розовый сад, где мои ягодицы лупили плетью вплоть до шестнадцати за плохие оценки по арифметике, а шипастые кусты покачивались из стороны в сторону. в прошлой меня расстреляли сотрудники следственного управления комитета государственной безопасности ссср. пуля вошла в затылок, это был самый точный поцелуй в моей истории. до этого были допросы: тоже своего рода близость, но без взаимности, тупое ебалово без возможности кончить. я запомнила запах: дешёвый табак, перекись водорода, красная москва, моча на бетонном полу. обычный офис, сейчас это модно в порнухе, только с правом на смерть. в этой я еду от щёлковской и молю бога, чтобы скорее была курская. или хотя бы бауманская. бог меня слышит. он всегда меня слышит, потому что я единственная, кто разговаривает с ним в этой позе: ноги скрещены, руки в карманах, голова повёрнута к окну, где мелькают могильные плиты спальных районов. и я никогда не прошу у него много, мне не нужно ни денег, ни большой славы, мне нужна всего лишь одна ёбанная станция, чтобы слезть с этой ветки. ii. жизнь течёт и текла. по сравнению с быдлом из чертаново я, конечно, блок. упомяну это в интервью дудю, когда он спросит, как я дошла до такой жизни., а я дойду, и ещё как. очень быстро к горлу подступает тошнота, как будто меня выебали через пищевод. я сижу без наушников и впитываю всё, что вокруг. дерьмо, красоту, чужую тревожность. в руках у людей не телефоны, а пакетики для блевотины. мой разрядился — мне некуда блевать. лица. кудрявый мальчик в синей кофте. он будет моим любовником в следующей жизни, я чувствую это по изгибу его шеи. мужчина с цветом губ, похожим на блевотину после брусничного торта из «вкусвилла», но мы опять о тошноте. это уже лишнее. или самое главное. iii. провожу дни весело: лежим на траве возле тульского проспекта, смотрим на звёзды, а они оказываются дронами. дрон входит в небо, как член входит в тело. шумно, неуклюже, божественно, потому что ему плевать, готово ли тело. космогоничненько, как сказал бы мой братец, будь жив. мы зазываем его спуститься к нам и быстрее прекратить наше мерзкое существование. разъебите нас уже нормально, мы устали., а член не встаёт, когда сидишь на транках. печальные мальчики не могут ублажить сошедших с ума женщин. они никогда не поймут, каково это — мастурбировать на стихи. самый сахар, естественно, политзечные, от того всем женским людом переходим на старых псов, стоящих на библиотечных полках. iv. невольно приходят воспоминания. это было до выпадения из рая. очертания уже совсем абсурдных грёз. домик в люберцах. большая любовь. детки, которых не случилось. фильмы по стандарту русских классиков. мы смотрим их и дарим им самые лучшие перелёты. переплёт языков, слюна как смазка для разговора. мы лежим в стремной хрущёвочной однушке. он держит камеру. я ставлю свет. я вхожу в кадр, облизываю кисточку, провожу тонкую линию. мы ебёмся. мы едем в центр. вялый гаражный рейв. я в розовой шубке, он в чёрной толстовке. я в красном берете, обвожу взглядом его кудри, целую. мы пьём апероль. мы танцуем. мы пьём московский мул. мы танцуем. мы целуемся. мы пьём текилу. мы едем домой в такси. мы ебёмся. мы смотрим кино. мы делаем кино. мы спим. мы просыпаемся. мы обсуждаем лимоновского эдичку или булгаковское сердце. неважно. неважно всё, кроме того, что мы ебёмся. мы едем в душном автобусе на учёбу. я чувствую его бедро через ткань, мне хочется молиться. мы просыпаемся. мы кушаем безлактозный йогурт, он белый как гостия, но внутри него нет христа, только загустители. мы чистим зубы. мы курим. мы едем на тайное собрание запрещённой в россии партии, той самой, за членство в которой можно получить от двух до шести лет колонии общего режима. мы восклицаем о левых в латинской америке, а думаю: мы самые настоящие запрещённые правые в этой левой запрещённой партии. потому что мы — фашисты, а фашисты мы потому, что больше всех стремимся к красоте. или потому что так сказала сильвия плат. мы самые красивые. и все на собрании перестают размышлять о марксистской теории. они теперь думают только о том, как красиво мы трахаемся, и марксояз не подходит для описания насколько сильно мы въебали друг другу в сознание. кто-то шепчет, что зал прослушивается, что в соседней комнате — сотрудник центра «э». мы пожимаем плечами, смеёмся и заказываем ещё пиццы. мы едем домой. он читает книгу. я слушаю музыку на подоконнике. он подходит ко мне и лижет мне пизду, пока я слушаю музыку. я закуриваю, свисая головой и грудью с подоконника. доброй ночи желаю соседям из дома напротив, да и всем жителям района. спокойной блять ночи. я роняю сигарету, он доводит меня до оргазма. к нам приходят друзья. они говорят о своих проблемах, мы пытаемся их решить. они отходят в магазин, мы трахаемся. друзья возвращаются. мы курим шмаль. мы идём в церковь, мы молимся, мы гуляем, у нас прогулка, мы где-то ебёмся. на первый взгляд, бессвязно, но все эти встречи сделали из меня русскую анархистку. это лучше, потому что его просто сломало. v. когда его так или иначе не стало, я плотно подсела на наркотики и пила каждый день. выпускной год не щадил никого, а меня особенно. сделала аборт. выебала из себя будущее, просто выскребла. после этого, в виде бесконечной кармы (судя по всему), получила постоянные в свой адрес попытки и ситуации насилия. оно уже настолько смешалось в кашу, что даже не эстетизируешь, а хотелось бы. сделать из насилия искусство, но искусство получилось из того, как я не сдохла. зато научилась драться. получила парочку шрамов, они мне уже вместо чёток, и каждый шрам лишь просто повторка. не бойся не дрочи не верь получила членство в запрещённой партии и вышла из запрещённой партии. кого-то посадили по 282.1. кого-то посадили по 275. лица матерей уже даже не дрожали, когда оглашали приговоры. вагина бесконечно болела, будто внутри неё копали окопы и забыли зарыть, будто война прошла именно через меня, а не через донецк. в день, когда умер дэвид линч, у меня чуть не оторвался тромб. мать ничего не знала. это всё не страшно. ни лёгкие, ни селезёнка, ни печень. vi. слезла с наркотиков. перестала пить. взяла академ. вернулась к друзьям. садовое кольцо. две работы. трезвость, которая выебала меня сильнее любого наркотика, потому что пришлось смотреть в лицо тому, от чего бежала. раз в неделю лекция, кинопоказ и какой-нибудь концертик. стихи почти не писала, потому что ни любила, ни страдала. два въебательных инструмента отключили, оставили только голую ремесленную полку. рассудок вырисовывал образ за образом, образы кольцевали друг друга и образовывали собой что-то, напоминающее полный ноль. подумала: никогда не полюблю. спустя почти год, в августе, за мной пришли чекисты. мать уже не могла помочь. я сделала пару звонков в вильнюс и париж. всё это было во время съёмок нового фильма. пока я снимала новый, сносили старый. всё менялось или не менялось вовсе. пыталась взрастить в себе идиотизм, но не вышло, а я очень пыталась. идиоткой не стала, дурой осталась. зато получилось в живопись, хоть кое-как. vii. моё сердце открылось миру заново, когда я решила под конец года почистить заметки на телефоне. это было великолепное начало зимы, но как бывает с хорошими сигариллами: в конце самое горькое. я тогда съехала из места, впервые ставшего мне домом. кантовалась в коммуне на чистых прудах. я не любила ни чистые, ни кг, ни арбат (то ли дело останкино). ровно до той зимы. воздух бесконечно дрожал, как моё первое детское воспоминание, где мы с отцом набираем воду в роднике, и как моё первое взрослое воспоминание, где меня выебали и не спросили, больно ли. я лежала на матрасе с краснющими глазами. поползли разные характерные для этого состояния мысли., но я себя остановила на одной: (неужели я теперь ничего не чувствую?) и мне стало очень странно. я вспомнила людей, которые плакали на моих стихотворениях, кричали их строчки, поили меня ромом в гримёрке. вспомнила лицо матери. вспомнила все эти города, куда я ездила из-за её профессии, и города, где ей приходилось оказываться из-за профессии её предков. всплывали лица самых разных представителей рода. мысли про ту астрологиню, что гадала мне в детстве. дом бабушки. украину. вспомнила, как объявили начало войны. вспомнила уверенных торгашей специями где-то на кубани. физиономию пожилой женщины в поликлинике номер пять. первую коммуну. первую прочитанную книгу, про древний египет. как меня учили читать и как я плакала, когда не могла выучить есенина, говорила, что ненавижу его, залила учебник литературы слезами. мать отца меня успокаивала. она говорила, что он был невероятно красив, будто сама вела с ним интрижки, чему я бы не удивилась. она меня никогда не ругала и приучила любить литературу, а мать мамы, наоборот, часто ругала, но уже над учебником алгебры. и потом я вспомнила отца своего кровяного сгустка. вероятно, зачатого под вертинского. и свою единственную, на тот момент, написанную пьесу, подаренную ему очень-очень давно. я открыла её. и по моему лицу, впервые искренне, не от истерики, не от слабости, полились слёзы. потому что ледники начали таять. это была странная пьеса, мне никто не давал объёмных комментариев на неё, оттого не могу комментировать качество, но, прочитав её, я осознала себя как человека чувствующего. homo sapiens sentiens viii. к. мой драгоценный камень у сердца. я встретила к лишь однажды, и больше никогда с ним не расставалась. думаю, он лишил девственности мою душу, а она зажалась и не смогла отпустить, и теперь он навсегда во мне, слишком глубоко. наша первая прогулка прошла через лес и привела нас в сказочный домик, наполненный светом, друзьями, музыкой. мы вошли в одну реку, не зная об этом, хотя был ноябрь и хорошо бы носить шарфы и шапки, но совсем не было холодно. мы сильно напились, пели песни на украинском. мне в глаз влетела комета, и глаз стал напоминать скорее звезду. я ещё не знала этого, но тело уже начало ломаться по нему. потому что оно поняло: он свой. и я хочу теперь ебаться только с ним, и если уж читать кому-то стихи, то только, а на самом деле это немного пиздёж, потому что бессознание бессознанием, а я вообще иначе подумала на сознательном уровне: ну он странный. ну реально странный. ну то есть может, дело в том, что он младше меня. да, наверное, в этом точно есть дело, но с другой стороны: для меня этот человек стал архетипом мужчины в чистом виде. и дионис, и аполлон, и геракл, и иисус. все они умеют только одно: въебывать в душу так, чтобы потом это называли религией, но это позже, а пока данный гермес бесконечно чатился всю прогулку, пока мы не зашли к его друзьям. я повторяла некоторые изречения дважды, потому что он отвлекался на куда более важные вещи. подумалось: хорошей дружбы из этого не выйдет. выйдет долгое, мучительное, прекрасное выебалово с правом переписки. мы поехали автостопом в санкт-петербург. более того, делали это несколько раз. встретили велимира где-то на трассе, гладили огромную пушистую кошку в машине женщины, похожей на мою преподавательницу по уголовному праву, нас успел подвезти даже чёрт, бросив нас на произвол шушаров. дойдя до границы петербурга, закрывали глаза, боясь увидеть этот город. была прекрасная, абсолютно прекрасная зима. мы пили водку каждый день, но не пьянели. делали это лишь затем, чтобы был повод от чего-то поморщиться. что-то произошло на неве. в тот день петербург горел, к сожалению, не буквально. это было типа шоу, где зимний дворец горит. мы, как москвичи, радовались, конечно. наконец-то. да. что-то произошло на неве. мы встали возле реки, взялись за руки и внезапно крикнули. мы крикнули громко-громко. россия будет свободной. боже. я опять произношу всуе, но всё же. россия будет свободной. после этого невозможно было не начать целоваться как-то это было очень искренне, а все менты были заняты охраной шоу и им не было дела до нас, кричащих у реки ix. мы вернулись в москву как победители. целовались на курском. целовали асфальт московской земли, соскучились. в любимом лесу мы вырезали ножом друг другу руки и отдавали себя дереву, оно отдавало себя божествам леса. я разделась, когда начала стекать кровь, подул ветер, мы поняли, что нас слышат. обменялись крыльями или кольцами, я и не помню доехав, смотрели фильм одного из моих любимых режиссёров. я ужасно волновалась: на языке крутилось самое главное, но я слишком боялась это главное обезличить от неуверенности в себе наелась кислоты, от неумения признать самое-самое главное. он тоже, от неумения признать самое-самое главное., а я словила бедтрип, не признала. он признал. в этом он сильнее меня мы целовались много и долго, как-то в друг друга падали, и я ему говорила: (к, мне очень неловко. мне очень неловко быть перед тобой в таком виде. ну ты понимаешь. ты понимаешь, в каком виде? в таком виде. нараспашку, без крестика, без защиты, без чёток.) он говорил: «да-да, я понимаю, ты голая, но ничего страшного»., а я понимала, что он, видимо, не понимает. и продолжала: (нет, мне очень стремно быть перед тобой вот так. вот так. когда ты уже внутри меня так глубоко, что я не знаю, к, мне страшно. мне страшно быть перед тобой вот так.) он говорил что-то, читал молитву, но я не успокаивалась. он закрыл ноут, стал одеваться. и я спросила: а что происходит? что происходит? мне тоже нужно одеться? и всё сжалось до точки. и он сказал: да, тебе тоже надо одеться. я быстро надела платье, надела украшения, кольца. я надела шубу и сапоги. и быстро-быстро побежала по бесконечным лестницам парадной. я бежала, выбежала на арбат и закурила сигарету. и думала: какая же я чёрт возьми дура., но он всегда меня находил. он позвонил мне, спросил, всё ли в порядке. я сказала: да, всё в порядке, всё в порядке (просто я немного схожу с ума и мне). я увидела метро и рванула в него как в портал. мне улыбался сказочный снег. я ехала в метро и словно руками пыталась хватать нужные ветки. смотрела на пассажиров и не поняла, почему их так много. и они же все чем-то заняты, а я вообще нет. точно. они едут на работу, а я? куда я еду? точно. если спросят, я на учёбу. да, я на учёбу. чёрт. точно. они все в телефонах, а я просто пялюсь. надо выйти и зайти нормально. ещё одна попытка. другой вагон. вот я тоже такая же, как вы, я смотрю в телефон, господи. сколько пропущенных. мама. господи. было много неудачных попыток выйти на чистых прудах. и я выбегаю, а он там стоит. мой дорогой к там стоит. мы обходим невероятные, замёрзшие льдом чистые пруды. обходим тысячу огоньков. всё в празднике, и в каждом кирпиче рождественская колядка. он начинает мне что-то говорить про смешариков. я понимаю, что он меня любит, но сомневаюсь., но уже верю. все же мы о смешариках говорим, значит все очень серьёзно. я не произношу ни слова, лишь смеюсь над тем, что он говорит. позже меня кроет и знобит. я ужасно простыла и чуть не умерла, но это была лучшая простуда в моей жизни. x. в феврале он очень охладел ко мне. я в целом февраль очень уж не люблю, но это был реальный пиздец пришлось ездить много в места, где я убивала своего ребёнка. и где со мной случилось так много ужаса 16 февраля, наверное, был апогей. я упала на колени рядом с камнем жертв политических репрессий. у меня не было денег на цветы, отчего лишь свои слёзы я смогла дать этим сугробам. лубянковские менты смотрели издалека с непониманием, взглядом приглашая в автозак, и это единственное место, где мне бы кто-то был рад мы виделись с к очень странно: прекрасно проводили время, а затем он пропадал. я не знала, что у него есть другая девушка. я совсем отвыкла от любимого киношного комьюнити, где уже наступил город солнца и все жёны и мужья общие. нет, дело не в сексе. то есть если бы это была просто вагина или просто член, ну какая-то любопытная слизистая, я бы слова не сказала. другой момент, когда тебе ебут душу, а это вещь ну куда более глубокая. и я, видимо, во всех смыслах узкая. ну просто глубже, потому что уже некуда, потому что глубже некуда, потому что он там у меня застрял, а я не застреваю. может, это потому что я женщина? да, действительно, где я могу у него застрять, будучи женщиной? ну как женщиной, такой девочкой скорее, а мужчинам проще. ну как проще, там тоже явно свои нюансы есть. я не думаю, что есть те, кто может ебать души друг за другом, потому что ну потому что по статистике великая любовь случается раз-два в жизни. обычно раз. всего лишь обычно раз, а вот секс в жизни может быть бесконечным. в один из дней меня накрыл религиозный психоз. его друг утверждал мне, что со мной через него говорит яхве. я слишком верующая, как оказалось, легко в это поверила, а он мне говорил лишь то, что дальше будет хуже, и фильмы мои полная хуйня. что-то ещё говорил про измену и неискренность. я подумала: это очень странный разговор. с яхве. к молчал и смеялся. может, это наказание за мою робость перед смешариками. мы даже дрались на ножах, и я пропускала удары. у меня остался настолько большой шрам, что мне кажется, там можно постелить постель, а у него остался шрам поменьше, и то нанесённый не моим ударом, а его неаккуратным падением на мой нож. весьма символично. в том же месяце мы первый раз поебались. и это было очень уж по-славянски: в сугробе, после посещения семьи мамлеевых. я впустила его в себя так же наивно, как украинцы русских. и наверное, из-за меня и началась война. я предала свою настоящую батьковщину, потому что позволила въебать себе душу москалю, а ведь прабабушка говорила ещё: не вэрь москаляяяям. я подумала: если я забеременею, это будет даже приятно в данной ситуации. залет по любви ещё и от русского анархиста это уж очень стильно. ещё и сразу после этого он снова перестал отвечать он меня слишком много не слышал. в очередной раз поехав в петербург, он просто меня забыл. я подумала: нет, блять, будто на этом всё должно кончиться. я в свою очередь поехала с катей мы грабили все магазины по дороге. я курила косяк возле какого-то оранжевого храма. да, было красиво. там мы поймали попутку прямо до петербурга, это я смутно помню. жили в храме, штурмовали дворецы, катя избивала сотрудников росгвардии, пока я бегала по всем питерским ментовкам в её поисках, но все уже были, судя по всему, отпизжены. к как-то пытался до меня достучаться. и я высказала ему всё, что думаю. он сказал, что мы запутались в аутизмах друг друга, взаимных аутизмах друг друга. сказал, что его подруга сказала ему, что я неискренняя, надменная, замкнутая на себе, что я недостаточно его люблю, а он, по её словам, слишком уж меня любит. она говорила ему: ты любишь шошанну больше, чем меня. дипсик сказал, что он просто метает стрелки такими сообщениями. я много что упускаю. красивого и уродливого. это вишнёвая болезненная сексуальность. xi. мы встретились уже в москве, став много времени проводить вместе. я уже даже не думала, что такое может быть. перед каждой встречей мне казалось, что моё сердце выпрыгнет из груди, но оно лишь успокаивал ось. когда мы ебались, я не успевала выдохнуть, и выдыхала лишь сидя уже дома у друзей, которые лишь наполовину могли разгадать радость в моих глазах. я впервые в жизни поймала себя на мысли, что действительно счастлива мы снова поехали в петербург, по пути заехав в любимую деревню велимира. там мы встречали град, объедаясь мхом. к ушёл в лес, его не было три часа. я очень испугалась, подумала, что он умер, звала его, плакала. я сидела в заброшенной церкви и возле неё, у поля и обрушившихся изгородей. там было красиво. я слишком долго не знала, бросил он меня или умер, и не понимала, что делать. поймала попутку до соседней деревни. было весьма прохладно, шёл сильный дождь. он встретил меня. я же говорила, что он всегда меня находит, и нашёл бы, наверное, даже если бы я поймала попутку до магадана. сказал, что думал о своих любовных отношениях всё это время. я была в дикой истерике, и мы поехали уже вместе на фуре под песни до питера. и там, в песне, был текст с таким посылом, типа: «я сдохну, лишь бы ты мной дышал». и я подпевала, откуда-то знала слова. да, было уже очень горько. в петербурге меня часто упрекали в том, что к любит меня больше, чем кого-либо, и я даже забыла, что уже слышала это. и я чувствовала себя очень странно, ведь в целом не знала ещё о всей этой полиаморности. потом его одногруппники услышали, что мы трахались, и словили сильный триггер, от чего многим стало от меня некомфортно к сожалению, мне негде было жить в петербурге, кроме как у к, отчего я ещё и физически была привязана к нему. в один из дней я в очередной раз стояла под окнами два часа, пока он праздновал день рождения своей подруги, которая и была авторкой первичного высказывания о том, что он любит меня больше всех, и которую он привёз из другой страны. в тот день я сбежала в москву. попыталась. первая попытка закончилась тем, что меня изнасиловали. у меня просто не было сил отбиваться., но когда я вернулась к квартире, где мы все жили, я поняла, нужно приступать ко второй. вторая попытка прошла удачно. xii. в москве я приняла 300 мг бакласана. и думала, что, наверное, умру. каким-то хуем выжила. купила билеты в стамбул с кредитки. чуть не приняла ислам. зачем-то вернулась обратно. мы встретились с к, и я испытала большую радость, а ещё везде растаял снег. и он был в летней одежде, пил пиво. и я подумала, что он очень красивый. как такой красивый человек мог сказать мне в тот день, что это всё будет дальше продолжаться в том же духе, я даже не знаю. он сказал, что любил в феврале ту девушку, которую привёз из другой страны, и что душа вещь растяжимая для ебли я попросила его везде заблокировать меня. ведь я так жить дальше не смогу. он допил пиво, поцеловал меня в лоб, как покойницу, и выполнил мою просьбу. xiii. j две недели я не могу мастурбировать. единственный раз, когда мне по-настоящему захотелось секса, это когда в день рождения навального, у его могилы, один приятель крикнул: «россия будет свободной». я хотела вжаться в него всем телом и попросить повторить, но внутри что-то щёлкнуло. может, сердце. может, почка. я уже отказалась от всех органов, так что не важно. на днях мне приснился к, и я опять проснулась заплаканной. мой телефон зажужжал. вильнюс. я принята на программу «актёрское мастерство». какой-то торчок распылил баллончик в коммуне. я иду в магазин, чтобы просто куда-то идти. тебя всё равно расстреляют, малышка. так что расслабься и получай удовольствие. дрочи и плачь в позе распятья на театр брехта и стихи знакомых девчонок, выучи их наизусть. ебись, пока хотя бы чутка не пощекочет душевную плеву. не жалей смазку, не жалей время, не жалей тех, кто ушёл. они не вернутся, а ты ещё здесь, и это твоя единственная ошибка, которую нельзя исправлять. когда выйдешь на сцену большого театра, танцуй перед этими чекистами да депутатиками как русалочка, ступавшая по ножам, не для них, для себя, ожидая случайно взглянуть на лица смотрящих, не увидеть никого, кроме милого к. он будет в третьем ряду. он не похлопает. он просто посмотрит, и ты споткнёшься, и это будет лучший момент в твоей жизни. чтоб потом вернуться в коммуну, откуда всех уже забрали дяди в форме, выдыхать перелётным птицам в клювы на пустой кухне. может, они смогут разнести это по нашему самому любимому и ненавистному городу, и хотя бы частичка дойдёт к нему. частичка едкой горечи ночей, где ты пишешь стихотворения, а он кого-нибудь трахает или его трахают, да важно ли это? частичка того, как ты всё-таки вышла на сцену с разъебанной душой и улыбнулась. ты царевна. нет, королева. тебе было дано великое знание самой большой любви. любви, когда тебе въебали в душу большим-большим членом и забыли вынуть. и теперь ты ходишь с этим внутри, как с игрушкой, которую не можешь достать. не пытайся, девочка не тебе жаловаться на жизнь. у других нет даже этого члена в душе. у других пусто, лишь пластиковая разноцветная гладь и молочка на завтрак., а у тебя кровь, стихи, шрамы, запрещённая партия, три попытки сдохнуть, один почти удачный, и к, который всё ещё снится, даже когда ты в вильнюсе. и никогда не спи. эти сны слишком злые и слишком эротизированные. в них он целует тебя в лоб, как покойницу, и говорит, что любил другую. не спи, диссидентка, отоспишься на том свете, когда таки умрёшь от отрыва тромба где-то в янао. там будет тихо. там не будет к. там не будет тебя в привычном смысле, но сейчас — не спи. ты поняла? я знаю, ты поняла. потому что ты всегда всё понимала слишком поздно и слишком хорошо, а теперь иди, бей витрины, ебись, читай. курская скоро. или бауманская. меня зовут шошанна. (в переводе с иврита — лилия)