Этот текст — попытка осмыслить опыт работы в музее естественной истории, в который я попала в шаткий период написания диссертации о современной поэзии. Каждый из текстовых фрагментов связан с определённым местом внутри музея, где происходили описанные события или впервые возникли мысли, которые легли в основу этого фрагмента. По карте* можно двигаться в любом порядке.

* По ссылке доступна интерактивная версия проекта.

1. Донна Харауэй в своём эссе о таксидермии пишет, что музейные диорамы — это не нейтральные композиции, а машины по производству смысла, где чучела животных представлены как носители эпистемологической и моральной истины. Группы слонов в Американском музее естественной истории в Нью-Йорке воссоздают семейную идиллию, а гориллы — борьбу за власть в иерархическом сообществе. Диорамы Мичиганского музея кажутся мне менее идеологически заряженными и более открытыми для интерпретации: малый песочник отбегает от накатывающей волны, североамериканская совка притаилась на ветке, канадская выдра занята поиском добычи. Больше всего удивляет плотность жизни на квадратный метр, красочное столпотворение. Через пару минут становится не по себе от благостного соседства хищников и их потенциальных жертв — Божье Царство за стеклянной витриной. Харауэй обращает особое внимание на стеклянный — невозможный и притягательный взгляд отдельных чучел. Я всматриваюсь в енота с лапой навечно упокоившейся в банке арахисовой пасты и неловко опускаю глаза. Чувствую, что нарушаю животное «право на непрозрачность». На фоне безответно кричит лунь. Его голос, отделённый от тела, отражается от стен и на долю секунды создает иллюзию присутствия. Я не знаю, как реагировать на эти попытки противостоять смерти и распаду.

2. Каждый раз замечая немощные задние конечности древних китов, я думаю о хрупкости и случайности жизни. Базилозавры и дорудоны жили в тёплом океане Тетис и всё-таки долгое время сохраняли следы своего земного прошлого. Учёные предполагают, что лапки могли помогать животным придерживать друг друга во время спаривания. Трудно представить, но эти лапки, вероятно, не были источником стыда, деперсонализации и ночных кошмаров. 

3. Стойка ресепшна находится прямо напротив двух скелетов мастодонтов, поэтому каждый понедельник я провожу с ними четыре послеобеденных часа. Скелеты надёжно закреплены на подиуме в позах, создающих иллюзию движения. Мое движение ограничено ёрзанием на стуле, периодическими подъёмами, чтобы сделать фотографию гостей и пятиминутным перерывом. Ральф Акампора вводит понятие «симфизиса,» чтобы обозначить телесную эмпатию, которая может служить основой для межвидовой этики. Когда мне вырывают зубы мудрости и я прихожу на работу с окостеневшей челюстью, я обращаю особое внимание на зубы мастодонтов. Из-за их необычной конусообразной формы («зубы-соски») палеонтологи подозревали, что мастодонты могли быть хищниками. Форма долго сопротивлялась токованию.

4. Мастодонтов разделяет пара тысяч лет, однако кураторов это не останавливает, и они превращают останки в образцовую пару. Бок о бок они шагают в (не)определённое будущее-прошлое. Мы знаем, что самец погиб от удара бивнем, а затем его туша была разделана древними людьми и какое-то время хранилась на дне пруда. О самке известно то, что у нее было несколько детёнышей, а также о травме бивня, после которой ей удалось восстановиться. Пока я рассказываю об этом детям, пытаясь придать двум моделям индивидуальность, половина группы заполняет телами «след» мастодонта.

5. На каждом тренинге в планетарии мы последовательно отдаляемся от Земли и пытаемся визуализировать Вселенную. Я думаю об этом, как об упражнении в незначительности и неизбежном поражении. Первые радиосигналы, покинувшие Землю почти сто лет назад, вышли за пределы Солнечной системы, но всё ещё пролетают по заднему двору Млечного Пути. За их пределами никому не известно о нашем существовании. Б. объясняет, что Млечный Путь кажется нам скучным и плоским, потому что напоминает панкейк, а разглядеть панкейк, находясь внутри — пустое занятие. В тёмном планетарии писать невозможно, и я эхом повторяю фразы Б. про себя: «сотни действующих вулканов на поверхности Ио», «виды микроскопов», «Зодиак». Думаю о том, как он день за днем погружает аудиторию в состояние растерянности и трепета — развился ли у него самого иммунитет к этому состоянию? На последний тренинг Б. приходит потный, смущённый, в несвежей одежде — увлекшись работой в хлеву, он почти забыл о своих обязанностях космического гида. Эва хихикает и просит показать ей созвездие Геркулеса.

6. Гости очень расстраиваются, когда узнают, что в Мичигане нет останков динозавров («Нет, я точно что-то о них слышал!») Не сложилось подходящих условий для их формирования, а те окаменелости, что всё-таки могли сохраниться, были унесены расползающимися ледниками. «То есть совсем никаких следов?» Удивительное экзистенциальное одиночество и упрямая надежда. Для таких случаев у меня припасён утешительный факт о том, что птицы — это динозавры. Возьмите воробья за лапку и не грустите.

7. Сидя за стойкой со шкурами и черепами местных млекопитающих, я усиленно создаю приветливое, радушное выражение. Вспоминаю фото с тренинга «Хороший vs Плохой гид»: одетый в голубо-жёлтую футболку парень развалился за стойкой и подпирает ладонью лицо. Скука — недопустимый аффект на этом празднике несмерти.

8. Каждое взаимодействие с артефактами — доказательство моей вовлечённости в работу. Постдок из Франции, поглаживая шкурку сурка, рассказывает о своих исследованиях пчёл. Девушки лет двадцати пяти недоверчиво обсуждают, откуда появился мех их шубок. Немолодой байкер недоверчиво косится на шкуры на моей стойке: yer sellin' 'em or somethin'?

В какой-то момент девочка лет четырёх рассыпает по полу собранный для неё бабушкой пакетик овсяных хлопьев Cheerios. Передаю по рации новости о Сheerios-инциденте и узнаю, что девочка оставила за собой след по всему музею. Группа пожилых мужчин убеждает меня поехать на север штата за самыми красивыми агатами. Кошусь на камеру и начинаю обратный отсчёт минут до конца смены.

9. Пожилые белые посетители скромно, но настойчиво спрашивают, откуда я, как только слышат акцент. Казахстан, русская семья, мне, конечно, нравится Мичиган. Дальше следует их упоминание призрачных, но очень глубоких связей с Советским Союзом или Центральной Азией. Хочется скорее вернуться в статус слепого пятна.

10. Во время одной из моих смен очередной дрозд врезается в стеклянную стену музея. Птиц нельзя поднимать — этим занимается особая служба. Они собирают данные, чтобы убедить университет инвестировать в специальные наклейки, предупреждающие птиц о том, что перед ними стекло, а не бесконечное воздушное пространство. В крайнем случае можно аккуратно завернуть птицу в бумажное полотенце, положить в пакет с застёжкой и убрать в морозилку. Сколько птиц должно погибнуть, чтобы появились защитные наклейки?

11. На мастер-классе «Как стать окаменелостью» мне достаётся роль броненосца в пустыне. К сожалению, меня смывает потоком редкого здесь ливня, и у меня не получается попасть в руки палеонтологов будущего.

12. Фрагменты о китовых лапах и челюстях мастодонтов я записываю карандашом на формах для обратной связи. Разлинованные вертикальные бланки превращают текст в поэтический: a blind spot of a human, trembling and wet… пытаюсь вспомнить выражение на английском без переводчика. Охранник Майк протягивает банку с конфетами — каждый день он совершает обход с этой банкой и дарит всем сладости и веру в человечество. 

13. Читаю текст о межвидовых диалогах под носом у мастодонтов. Надеюсь, их неоспоримая материальность направит поток мыслей в нужном направлении. Омываемые смыслами и аффектами ежедневно, они не становятся вполне ясными, ускользают от прямого контакта. Представляю их рыжеватую шерсть и небольшие для такого тела уши. ПОДПИШИСЬ НА НАШУ РАССЫЛКУ И ВЫИГРАЙ ПЛЮШЕВОГО МАСТОДОНТА.

14. Мечтаю остаться в Мичиганской галерее ночью, чтобы рассмотреть диорамы и прислушаться к своему телесному отклику. Рэйчел Поликуин называет longing движущей силой таксидермии. Тоска и желание приблизиться, покорить, сохранить. Две девушки, закипая от нетерпения, спрашивают, как пройти к чучелу странствующего голубя. Когда-то самые многочисленные птицы Америки, странствующие голуби, передвигались плотными стаями, вызывая настоящие затмения. Охота и уничтожение среды обитания привели к резкому сокращению численности вида. Последняя представительница вида — голубка Марта — умерла в зоопарке Цинциннати в 1914 году. Именно странствующие голуби побудили моих гостий заняться орнитологией. Сегодня они пришли выразить сожаление и благодарность.

15. Город накрыло смогом из-за пожаров в Канаде. Музей стал убежищем — местом, где можно снять маску и вдохнуть свободно, полагаясь на высокотехнологичные фильтры. Оказавшись в музее не совсем по своей воле, посетители шёпотом отвечают детям на вопросы — они не уверены, что коалы агрессивные, и не знают, зачем опоссумам пятьдесят зубов. Девушки с гладкими пучками снимают ТикТок на фоне витрины с местными кристаллами.  Знакомая, с которой мы обсуждали французские детские книги в баре, теряется, заметив меня за стойкой на входе. «Всегда завидовала работникам на ресепшн — столько времени для чтения!» Нам обеим неловко: книга передо мной подтверждает мои привилегии.

16. Белая бабуля привела в музей правнука и недоумевает, куда делись «деревни индейцев». Я читала об этой постыдной странице в истории музея, когда культурные артефакты коренных жителей штата выставлялись наряду с экспонатами естественной истории. (Не в целях размывания природно-культурных границ, конечно.) Четырнадцать миниатюрных диорам иллюстрировали жизнь индейских племён и были второй по популярности выставкой, пока их наконец не убрали в 2009 году после студенческих протестов. Стоящая передо мной бабуля приходила с детьми, а потом с внуками — посмотреть на доисторических животных и не вполне исчезнувших людей в коробочках. Не решаюсь объяснить, в чём состояла проблема с её любимыми диорамами. Осторожно отправляю бабулю в музей искусств.

17. На этой неделе музей предлагает посетителям «почувствовать себя змеёй». Бывший механик, проработавший всю жизнь на заводе Форда («по 12 часов, 7 дней в неделю»), слушает мышиные шажки в наушниках, имитирующих змеиный слух. «А что, и в семьдесят пять можно радоваться по-детски!» Рядом женщина просит дочь-подростка определить с помощью тепловизора «цвет её ауры».

18. Нашёлся крошечный розовый носок. Приходится посматривать на детей и проверять, оба ли носка на них надеты. Чувствую себя спецагентом с особой секретной миссией.

19. Мальчик Миша не торопится показать бабушке с дедушкой динозавров. Складывает бумажный самолётик из карты музея. Мама с живыми бархатцами в волосах мягко его торопит. Самолёт поднимается и резко пикирует. Показываю Мише свою оригами-звезду. Отдаёт мне самолет: «Это для тебя». Убегает. Думаю о родителях и о том, благополучно ли они долетели домой. Узна́ю об этом только через несколько часов, когда закончится смена и можно будет достать из кармана телефон.

20. Посетительница отмечает противоречие в том, что в музее одновременно проходит выставка о микропластике и продаются синтетические бе́лки и пластиковые динозавры. «Это, конечно, не ваша вина…» Слышу: «Я понимаю, что вы — низшее звено в этой цепи и не имеете ни малейшего влияния». Утешаю её, задумываюсь, идет ли выручка от продажи игрушек на содержание бесплатного музея, какие ещё источники дохода есть у подобных институций и почему такая справедливая критика производит такое удручающее впечатление.

Саша Ткачёва (Караганда, Казахстан) — аспирантка Мичиганского Университета. Пишет диссертацию о постгуманистических течениях в современной русскоязычной поэзии. Исследует литературу через феминистскую и экокритическую оптику. Преподаёт русский язык и литературу. Написала свой первый автотеоретический текст на курсе Екатерины Захаркив летом 2026-го года.