Металлический трап грузового корабля был скользким, потому что утром шёл дождь. Я шёл по нему, держась за перила, ведь корабль то и дело кренило на сильных волнах. Небо было пасмурным, воздух был мокрым и холодным, и ветер дул такой, что на борту было тяжело находиться дольше пяти минут, но одна сигарета и не требовала большего. Сегодня всё утро был занят работой, да и курить в ветер с дождём — двойное неудовольствие, поэтому я пропустил свою обыкновенную прогулку по борту, надеясь на то, что он закончится. Он не закончился, и теперь мне придётся выкурить две — я называю это «в компенсацию».

Вот, наконец, я спустился с трапа на широкий нос корабля, уставленный контейнерами. Я достал сигарету. Контейнеров у нас было в изобилии — около десяти тысяч, уставленные один на другой, они напоминали город из домов разной высоты. Прямоугольной формы, эти дома меняли цвет через каждый этаж. Я подошёл к одному из них — пятиэтажная, красно-желто-зелено-желто-зеленая башня была массивной и поскрипывала над качающимся кораблём. Было бы славно, в самом деле, устроить себе пятиэтажный дом из пяти контейнеров: сделать внутри что-то вроде лестниц, на первом этаже принимать гостей, на втором готовить, на третьем спать… Не знаю, чем бы я занял ещё два этажа. Да и гостей у меня, честно говоря, никогда не было бы.

Пока я рассматривал контейнеры, моя сигарета успела затухнуть, так что мне пришлось снова её поджечь. Я обогнул первую башню и направился между контейнерами, чтобы скрыться от ветра — всё-таки две сигареты значили все десять минут перекура, и идти назад к дверям ещё было рано.

Один из контейнеров имел на нём логотип «LION-O». Мне стало интересно, связано ли это как-то со львами. Я вспомнил книжку, которую рассматривал в книжном магазине на полке «для взрослых» — это была детская книга про животных. На первой странице лев встретил друзей, на второй выпил с ними чаю и поел пирога, на третей вышел погулять… Я так и не понял, что же в ней «взрослого». Конечно, животные в дикой природе не едят пирогов (они едят своих жертв живьем, даря им, наверное, самые страшные переживания в их бессмысленной жизни), так что если ей и суждено быть не там, где надо, я бы скорее перенёс в её в раздел «фантастика».

Дверь контейнера LION-O была прижата к другому контейнеру; увы, мне не удастся узнать, что внутри… Если только, конечно, я не буду заинтересован этим настолько, чтобы не забыть за неделю и дождаться выгрузки на суше, найти там этот контейнер… Или у кого-нибудь спросить… Но жизнь мореплавателя — жизнь постоянной серой тоски, среди которой не хочется ничего, что нужно ждать дольше, чем полчаса. Кроме сигарет, конечно. Моя снова потухла.

Я зашёл далеко, когда докурил первую. Во время пути я увидел ещё пару забавных логотипов: на одном контейнере было написано «UROBOROS», и ещё на одном: «MACHU-2». С уроборосом всё понятно — но что за «Мачу-2»? Кем же был первый Мачу? …Или чем? Там был ещё один угловой контейнер с надписью «Skin.» — с точкой. На нём ничего не стояло, и контейнер был не обычного яркого цвета, словно один из фонарей светофора, но темно-фиолетового. Обойдя его, я не нашёл двери. Разметки не указывали и на то, чтобы дверь была прижата к чему-то. Возможно, это один из тех более редких контейнеров, открывающихся сверху. А я ведь никогда и не видел таких изнутри. Неужели в них жидкость? Но ведь контейнеры для жидкости круглые…

Корабль качнуло. Ударил ли мне никотин в голову, или психическая стабильность пошатнулась вместе с кораблём — я решил, чего бы то ни стоило, узнать, что перевозит компания «Skin.». У животных нет кожи, у них шкура — неужели речь идёт о человеческой? Может, об искусственной? Кораль качнулся ещё раз, и мне пришлось шагнуть в сторону, чтобы не упасть. Наверное, именно этот толчок наконец подтолкнул меня попытаться.

Я схватил деревянную платформу, приставленную к контейнерам боком под небольшим углом, и, зажав вторую сигарету в зубах, перенёс её к нужному мне контейнеру. Здесь я снова оценил своё желание: стоило ли оно того, чтобы, даже прибавив себе росту такой хитростью, подтягивать себя руками к верху контейнера? А ведь утром, из-за дождя, я пропустил и разминку… (Я стараюсь находить силы на какие-то упражения во время перекура.) Да, надо, надо. Взабравшись на платформу и чуть с неё не упав — платформа предательски качнулась под ногами, но я удержал равновесие — я взялся руками за верх контейнера, помедлил немного, собираясь с духом перед грядущим усилием, и подпрыгнул, подтянув себя руками.

Я повис на локтях. Сил поднять себя не было. Я открыл рот, чтобы сделать быстрый вдох, и выронил сигарету. Ещё вдох, и я качнулся в сторону, зацепился ногой за контейнер, подтянул своё неспортивное тело, перевалился через свой бок и прижался к его верху спиной. Дело сделано. Я тяжело дышал. Наконец, я встал и заглянул через край — сигарета тлела на металлическом полу корабля. Конечно я знал, что тут нечему гореть, но я не мог оставить её не перепроверив.

Теперь я обернулся и начал оценивать контейнер. Прежде всего, он не открывался сверху целиком — то есть я не стоял на верхней дверце — в нём был лишь относительно небольшой люк, величиной чуть больше два на два метра. Это просто смешно, подумал я. За все шесть лет работы я никогда не видел таких неудобных контейнеров. В него трудно поместить что-либо, ведь через узкий люк надо как-то проносить вещи в дальние его углы.

Неужели в нём правда жидкость? Нет, контейнеры для жидкости круглые всё-таки — чтобы остатки стекались внизу (иначе бы их надо было как-то высасывать с углов контейнера). Может, дизайнер этого контейнера допустил сразу две ошибки? А может, в нём правда кожа, и это какие-то необходимые для перевозки кожи особенности? Я представил человеческую кожу, снятую с людей: толстую, мягкую, теплую, сложенную складками в большую кучу внутри контейнера… Чёрт, не узнаю, если не проверю.

Я подошёл к квадратному люку, снял задвижку и дернул его наверх. На контейнер падала тень рядом стоящей четырехэтажной башни целиком из красных контейнеров, так что внутри я не увидел ничего. Я достал зажигалку и засунул руку в люк, как вдруг корабль в очередной раз качнулся, и я её выронил. Зажигалка упала на мягкий шёлк и не потухла. Я рухнул за ней.

Почти интуитивно, в долю секунды, моё тело дёрнулось даже прежде, чем я оценил свой план. Я рухнул за ней головой вниз, устремив вперёд руки, чтобы закрыть крышку. Если бы то была хотя бы ткань, у меня была бы пара секунд на оценку; за мебель я бы вообще не волновался — плюнул бы на зажигалку, чтобы сбить огонь, а если бы осталось пятно, все списали бы его на чью-то ошибку при погрузке. Но шёлк должен вспыхнуть мгновенно! Наверное… Горел бы весь контейнер, яркий свет был бы непременно замечен из капитанской будки — я бы не только потерял работу, но и выиграл бы хороший штраф. Наверное… А может, корабль просто качнулся дважды, и я случайно рухнул за зажигалкой — сейчас уже сложно сказать.

Упав в контейнер я начал стремительно тонуть в шёлке. Зажигалка была у меня в руках, успешно закрытая, но я сам погружался глубже, пока не начал упруго замедляться, и, наконец, и застыл.

Это было ощущение, как будто я лежу на самой мягкой из возможных кроватей. Ощущение, как будто я левитирую — впрочем нет, не совсем так, ведь я всё-таки чувствовал шёлк — скорее как будто шёлк был продолжением моего тела; я не чувствовал его веса больше, чем чувствую вес своих костей, своих рук и ног. Я завис в середине контейнера, сдавленный обилием этого шёлка со всех сторон и одновременно практически не чувствуя его. Я попробовал поднять руку — на это, впрочем, шёлк ответил грозным сопротивлением. Я попробовал подтянуть её ближе к телу — мне это удалось, так и ничего не дало. Похоже, я застрял.

Я начал дёргать ногами и руками, боясь, впрочем, провалиться ещё глубже, но страх оказался напрасным: я уверенно завис где-то на середине высоты контейнера. Я попробовал приподнять своё тело выше пояса. Нет, всё тщетно.

Пару минут я ругал себя, боясь грядущего наказания. Я оправдывал своё падение сразу в двух формах — в той, что скажу капитану, и в той, что мне следует сказать себе, когда всё закончится. Деваться было некуда: я позвал на помощь.

Никто не отозвался. Я позвал ещё раз, судорожно соображая, где же находится мой контейнер. Похоже, где-то ближе к левой части середины носа корабля. Ох, отсюда меня сложно услышать — через небольшой люк на крыше, сквозь коридоры контейнеров, под бушующее море… И то лишь, если кто-то выйдет под такой ветер. Похоже, я всерьёз застрял.

Кажется, прошло несколько часов. Неужели мне суждено умереть здесь от голоду? Слава богу, я не чувствую сложностей в дыхании. (Впрочем, может, умереть быстрее значило бы смерть более легкую? Нет, уж точно не от удушения — это мучительная смерть.) Я звал на помощь ещё неоднократно; потом начал звать каждые пять или десять минут, но громче обычного; потом кричал во всё горло каждые пятнадцать минут; и, наконец, замолчал. Все крики были бесполезны — звук в принципе почти не выходил из контейнера, а вышедшее окончательно глушилось шумом волн.

Вечером начало моросить. Я узнал об этом только после того, как намок шёлк, находившийся под отверстием открытого люка: он стал тяжелее над моими ногами, которые должны были находится где-то под отверстием, и немного просел под ними. Когда моя одежда стала влажной, я попробовал покричать ещё — меня остановила странная боль в горле. Болело, как будто я простудился — но я же не мог так быстро заболеть… Впрочем, это была меньшая из моих проблем; мне срочно надо было придумать, как выбраться из этой передряги. Я начал анализировать. Отчаянная попытка дёрнуть ногами ещё раз закрыла окончательно подтвердила — движения бесполезны — шёлк, хоть лёгкий, в своём изобилии нежно сковывал меня. Я доставал правой рукой до стенки контейнера, но это мало что давало: стук об стенку не был громче крика. Возможно, если дождь усилится, это изменит моё положение? Может, тут поднимется уровень воды или это как-то мне поможет?

Просевший под икрой моей правой ноги шёлк создал неприятную яму — под весом шёлка сверху, в странном диагональном её направлении, я чувствовал давление. Я попробовал приподнять к себе колено. Не вышло.

Прошло ещё несколько часов. Икра начала болеть. Я чувствую, как под давлением шёлка в ней собирается кровь. Я предпринял ещё несколько попыток расшевелиться, но мокрый шёлк опутал её, как паутина.

Боль в икре усиливалась и стала передаваться на кость голени. Сначала она напоминала сдавливание, но теперь стала пульсирующей. Я был бы рад предпочесть ей пульсирующую боль от пореза или укола — эта боль ощущалась монотонно и требовательно, как постоянная звуковая волна. Моя нога представлялась мне набухшими мехами, в которых скапливается всё больше жидкости, и которым суждено прорваться.

Кровь всё больше скапливалась в моей ноге. Она опухала, она становилось фиолетовой: я не видел — я чувствовал это. Почему меня никто не слышит? Я умолял их, я умолял: услышьте меня. Я кричу изо всех сил, услышьте же меня, кто-нибудь!

Скоро весь мир окунулся во тьму. Я не заметил, как стемнело — я уже не замечал ничего вокруг себя, кроме моей ноги. Боль стала такой сильной, что пульсация отдавала даже в голове. Я молился, потом проклинал себя, потом рыдал, потом кричал, потом снова молился. Сначала я молился богу той церкви, в которой был крещён; потом всем богам, которых знал и не знал. Я молился громкими воплями и плакал в ознобе.

Я лежал бледный и мокрый от пота, жалкий и больной, и бился в судорогах, и не узнавал себя самого. Я практически не мог говорить, я только кричал громкие звуки, и мои слова смешивались. У меня не было сил говорить корректно; мой язык не поворачивался, как нужно, и слова выскальзывали недосказанными, бесформенными, как слюна, которой я смочил весь шёлк вокруг моего рта. Остервенело махая руками, как птица, увязшая в нефти, пытающаяся взлететь, безнадежность одолевала меня.

Мою ногу схватила судорога. Страдание стало невыносимым. Кровь начала просачиваться сквозь кожу. Я переживал чудовищные муки и не мог дождаться своей смерти. Я ненавидел тот день, когда я родился; никакие годы моей жизни не стоили этого страшного дня суда. Я никогда не испытывал даже близко таких страшных мучений; я бы сдал своих детей, если бы это были пытки; я бы совершил что угодно, если бы это закончилось.

Всё, я сдаюсь. Я больше не мог это терпеть, я захотел прикончить себя, пускай тем более мучительно. Я решил поджечь шёлк. Я мешкался всего несколько секунд, после чего открыл зажигалку и провернул кремень.

Но мокрый шёлк не загорелся.

Я кричу уже тридцать минут громким голосом и не могу прекратить. Я сорвал его, но я продолжаю хрипеть. Я не мог сдержать слёз; они льются, словно бурный ключ; сокрушительная боль парализовала меня, и я бьюсь, словно задыхаюсь и пытаюсь вдохнуть, но не могу; словно рыба, вытащенная в гигантских рыболовных сетях, не оглушенная; если бы меня душил кто-то, страх мог бы разбавить боль, но здесь не было никого, кроме меня, и не было ничего, чтобы отвлечь от неё.

В этот момент икра лопнула. Кровь брызнула из всех её частей. Я увидел всех тех, кто переживает или пережил пытки, особенно такие жуткие, как в средневековье; всех растерзанных живьём зайцев, всех мышей, переваренных живьем змеями; всех раковых больных, не имеющих доступа к эвтаназии; всех жертв насильственных преступлений; всех проснувшихся во время операции; всех ведьм, сожженных на кострах; всех жестоко убитых на фабриках куриц и рыб; всем заживо освежёванных лис; всех так чудовищно страдающих душ. Я переживал их агонию, и я плакал.

Шёлк, словно живой, впился в открывшиеся раны — я дёрнулся всем телом и возопил; мои глаза, кажется, вышли из орбит; меня брала судорога, я метался, не находя выхода. Сомнения не было: шёлк проникает в моё тело.

Прошло ещё двенадцать часов прежде, чем всё закончилось. Ад существует — он прямо здесь, вокруг нас; стоит нам неудачно упасть, и мы переживем такой ужас, которого никогда не опишешь словами. Я был в аду, и он дал мне новую кожу. Когда всё закончилось, он подарил мне единство с шёлком, и я не умер от обезвоживания через три дня. Люк закрылся утром сам, когда корабль качнулся на очередной волне, и контейнер выгрузили вместе со всеми. Его отвезли куда-то и оставили там стоять. Вот, уже долгое время как я стал шёлком; я чувствую стенки контейнера через шёлк, через новую кожу; я стал другим, и всё, что у меня осталось от человечности — это способность страдать.

2025 г.