Аноним

С предисловием Гленна Уоллиса

Оригинал: Anonymous, «Tragic Perception: Meditation, Ethics, and the Human Condition». Speculative Non-Buddhism, 28 января 2024. https://speculativenonbuddhism.com/2024/01/28/tragic-perception-meditation-ethics-and-the-human-condition/

Студент закрытой программы по медитации пишет ей надгробное слово: трагическое восприятие, пессимизм и забота «без причины». Можно ли учить медитации, ничего не обещая?

[Это эссе я вытащил из папки черновиков, где оно пролежало шесть лет. Его написал студент программы, которой я руководил с 2006 года по 2018-й, когда программу закрыли. Отправив эссе в блог, студент, чьё имя поначалу стояло в подписи, решил, что текст может повредить его карьере, и попросил меня снять публикацию. Сейчас у него всё в порядке, и я публикую текст заново, под подписью «Аноним». Название программы, Applied Meditation Studies (AMS)[^1], я заменил на «Программу X», или просто X. Объясню почему. Эссе не только рассказывает о программе AMS, но и ставит вопросы, которые остаются вполне актуальными для любой будущей новаторской образовательной программы. Поэтому «X» задуман больше чем как замена «AMS»: это место для подстановки вообще. Надеюсь, эссе Анонима подстегнёт[^2] новые образовательные начинания.]

I. Это эссе…

Это эссе подводит итоги в пяти частях. Начинается оно с того, что помещает недавнее закрытие новаторской образовательной программы, где я учился, в более широкий контекст: я пытаюсь лучше понять, почему так трудно предлагать магистерскую программу, которая выбирает творческое, а не хранительское отношение к практике медитации. Эту программу я буду называть Программа X, или просто X. Эссе пытается назвать ставку, на которой, по сути, держался учебный план X: на мой взгляд, она состояла в том, чтобы расширить круг обязательного чтения и впустить в него человеческую мысль, которая вспыхивает на почве пессимизма. Дэвид Бенатар[^3] в книге The Human Predicament («Человеческое положение») определяет оптимизм и пессимизм так: «Всякий взгляд на факты или всякую их оценку, которые изображают какую-либо сторону человеческого удела в положительном свете, я буду называть оптимистическими. Напротив, пессимистическим я назову всякий взгляд, изображающий какую-либо сторону человеческого удела в отрицательном свете». Общая переменная в обоих определениях — отсылка к человеческому уделу. Человеческий удел — это общая проблема, положение или ситуация, которую пытаются оценить и пессимисты, и оптимисты. Тексты, толкующие человеческий удел преимущественно в пессимистическом свете, мне впервые дали читать именно здесь, за всё время учёбы в высшей школе, и я спрашиваю себя, не стоит ли за этим более широкое явление в образовании: потенциальный ужас или кошмар нашего общего человеческого положения предпочитают не называть. Я встречал тексты о тёмных ночах[^4], но почти всегда туда проскальзывал жест прогресса, и за тёмной ночью наступал новый, лучший день. Часть меня по-прежнему крепко держится за тесную связь между тёмными ночами и обновлением дней, но я вижу большую ценность и в том, чтобы дать слово тем, чей взгляд отказывается строить догадки о новом и лучшем дне.

Это эссе — свидетельство о необычном образовательном опыте. Это эссе — благодарность всем студентам, преподавателям и сотрудникам администрации, которых я встретил. Это эссе — надгробное слово обычной судьбе попыток институционализировать провидческое видение. Цель не в том, чтобы возложить вину, найти козла отпущения или показать на кого-то пальцем. Цель в том, чтобы всё яснее видеть парадоксы, противоречия, трудности и кажущуюся невозможность давать высшее образование с дипломом, когда оно строится вокруг сильнодействующих созерцательных практик и ведётся в настроении искренности. Под искренностью я понимаю открытость неопределённости. Английское sincere восходит к латинскому sincerus, что о вещах значит «несмешанный». Несмешанный с чем? В том смысле, что вопросы и ответы не подавались вперемешку. Наоборот, вневременные вопросы получали шанс быть заново пережитыми здесь, во времени. Это эссе пытается нащупать связь между трагическим восприятием, сквозной темой учебного плана Программы X, и возможными нравственными следствиями медитативной практики, если смотреть на неё таким взглядом. Это эссе — попытка теоретически осмыслить вневременное благо в наше время и для нашего времени. В нём полно обобщений, упрощений, домыслов и голословных утверждений. И всё же, несмотря на эти изъяны, я не теряю надежды, что оно заговорит с одним-двумя людьми, которые пытаются задержаться рядом с неуловимостью того, что составляет предельную заботу[^5].

Всё моё стремление, как и, полагаю, стремление всех, кто когда-либо пытался писать или говорить об Этике или Религии, состояло в том, чтобы биться о границы языка. Это биение о стены нашей клетки совершенно, абсолютно безнадёжно. Этика, поскольку она рождается из желания сказать что-то о предельном смысле жизни, об абсолютном благе, об абсолютно ценном, не может быть наукой. То, что она говорит, ни в каком смысле не прибавляет нам знания. Но она — документ устремления человеческого ума, которое я лично не могу не уважать глубоко и которое ни за что на свете не стал бы высмеивать. — Людвиг Витгенштейн, «Лекция об этике»[^6]

Пожалуйста, присоединяйтесь ко мне в этой очередной абсолютно безнадёжной попытке сказать что-то об абсолютном благе или о предельной ценности с обычной точки зрения, а не из «взгляда ниоткуда»[^7].

II. Программа X — это apolis

Закрытие Программы X — симптом куда более широкого культурного явления: общество склонно отводить глаза от трагедии, а образовательные учреждения вдобавок склонны уклоняться от пессимистических теорий человеческого удела и сопротивляться им. В этом эссе я исхожу из того, что неспособность наших культур давать место образовательным пространствам для людей, которые вживаются (именно вживаются)[^8] в трагическое восприятие онтологической участи человека, — это точка, остро требующая дальнейшего обсуждения в нынешних спорах о нравственном самосовершенствовании. Пространств, где можно высказать весь спектр человеческой мысли, не хватает. Моя догадка такова: существует тонкая, но глубокая связь между трагическим восприятием, пессимистическим взглядом на неизбывное положение человеческого организма и деятельностью в согласии с тем, что смиренно и справедливо. На мой взгляд, эту связь между трагическим восприятием, пессимизмом и моралью затемняет культурная среда, в которой счастье — главная зависимость, удовольствие — главный мотив, а эффективность — перводвигатель.

То, что я называю трагическим восприятием, — термин, которым я хочу ухватить глубинный, как мне виделось, мотив опыта Программы X и подхода X к медитации и «духовности». Одна из граней трагического восприятия в том, что никаких окончательных лекарств от боли существования не прописывают. По словам Джошуа Фоа Динстага[^9], в трагическом модусе отношения к существованию «не предлагается никаких лекарств, есть лишь публичное признание их (то есть болей существования) глубины и силы». Мне нравится идея создавать пространства, где люди могут сделать свои беды публичными. Это бывает очень целительно и снимает стыд, который мы можем испытывать за свои кажущиеся несовершенства. Глазами трагического восприятия человеческая боль длится, как бы сложно и многообразно она ни мутировала. Бесчисленные дискуссии у нас в Программе X вращались вокруг идеи фантазии об исцелении. Уолтер Стоун[^10] пишет: «Понятие фантазии об исцелении включает сознательные и бессознательные надежды и ожидания пациента относительно того, что необходимо для облегчения его страданий». Учебный план X последовательно держал в подвешенном состоянии тезис, что человеческое страдание может прекратиться, и подходил к буддийскому и небуддийскому материалу из этой отправной точки (иными словами, ставил под вопрос саму возможность осуществить фантазию об исцелении). Когда готовые ответы взяты в скобки, возникают новые поля возможностей. Взятые в скобки догматические ответы вспахивают психическую почву, и на ней прорастают вопросы другого рода. Описывая интуитивный метод Анри Бергсона, Жиль Делёз формулирует первое правило так: «Проверка на истинность или ложность должна применяться к самим проблемам. Нужно отбрасывать ложные проблемы и примирять истину и творчество на уровне проблем»[^11]. Не пример ли ложной проблемы — задача прекратить человеческое страдание? Отказаться от того, как проблемы нам автоматически подаются, и примирить свежие способы подступиться к вневременным и всё же насущным дилеммам — это больше, чем интеллектуальное упражнение. Это вершина применения медитативного акта к повседневной жизни. Медитировать — значит ставить под вопрос себя и мир во всей их целокупности. Чтобы задать искренний вопрос, нужно отказаться от привязанности к любому определённому ответу. В том числе к ответу, что человеческое страдание прекратится благодаря вот этой практике, вот этому знанию или вот этому образу жизни. В недавнем интервью The Quietus Юджину Такеру[^12] в связи с выходом его книги Infinite Resignation задали такой вопрос:

В одном месте книги вы спрашиваете: «как всё может быть таким громким и при этом таким незначительным?» — и это, кажется, очень точно описывает затруднение нашего времени. Если вся жизнь тщетна и есть страдание и если мы это осознаём, как жить в мире, как добраться до места тихой значимости?

Ответ Такера по-новому оценивает расхожее представление, будто вопрос без ответа — это проблема, и передаёт щедрый дух практики искренних вопросов.

Если бы у меня был ответ, я был бы не писателем, а гуру! Не думаю, что настоящий ответ существует, но, по-моему, в этих текстах есть что-то о том, как спокойно принимать пространство неопределённости, замешательства и растерянности. Наша рефлекторная реакция — мыслить в терминах проблем и решений, вопросов и ответов, и культура, в которой мы живём, это подкрепляет. Может быть, практика возвращаться и понимать, что есть вопросы без ответов — и что само по себе это не проблема, — хорошая практика.

Отсюда видно, в какое экономическое затруднение попадает программа в системе высшего образования, если она готова предоставить пространство, где можно искренне задать вопрос. Чтобы поставить подлинный вопрос, нужно удержаться и не ставить вместе с ним готовый ответ. Учебный план, который держится такого образа обучения, противоречил бы себе, если бы в нём пряталась гарантия (например, гарантия снизить стресс, уменьшить боль, пробудиться и т. д.). Опытный потребитель неохотно вкладывается в то, что не даёт гарантий. Медитация и созерцание в духе искреннего вопроса оставляют на волю судьбы, что именно студент вынесет из учёбы. Но в созерцательном упражнении этот элемент неизвестности важен: именно он даёт упражнению посвятительную силу, способную подлинно преобразить восприятие. Высшее образование во имя практичности всё больше сводится к профессиональной подготовке, и само обучение часто попадает в плен логики прибыли, а не логики экзистенциального обновления. Но когда на кону преображающий потенциал образовательной среды, приходится делать серьёзный выбор: задавать искренние вопросы или торговать гарантиями, причём гарантиями, исполнение которых нередко откладывается бесконечно. Приглашать студентов вживаться в вопросы и при этом не предлагать ответов к ним — значит создавать образовательное пространство, где может возникнуть что-то иное, чем общественный статус-кво. Назвать то, что не так с вещами, какие они есть, можно множеством способов. Я воспользуюсь языком документа, который Парламент мировых религий выпустил в 1993 году, «Декларации о глобальной этике» (Declaration Toward a Global Ethic)[^13]. Написана она двадцать пять лет назад, но слова, по-моему, до сих пор точны.

Мир в агонии. Агония так всеобъемлюща и так неотложна, что мы вынуждены назвать её проявления, чтобы стала ясна глубина этой боли. Покой и мир нам не даются — планету разрушают — соседи живут в страхе — женщины и мужчины отчуждены друг от друга — дети умирают! Это омерзительно. Мы осуждаем надругательство над экосистемами Земли. Мы осуждаем бедность, которая душит жизненные возможности; голод, который истощает человеческое тело; экономическое неравенство, которое грозит разорением стольким семьям. Мы осуждаем социальную неустроенность народов; пренебрежение справедливостью, которое выталкивает граждан на обочину; анархию, захватывающую наши общины; безумную гибель детей от насилия. Особо мы осуждаем агрессию и ненависть во имя религии.

Образовательный опыт Программы X исходил из того, что мир в агонии и что абсолютных ответов на перечисленные головоломки нет ни у кого. Такое педагогическое событие бросает вызов первобытному человеческому инстинкту безопасности (то есть желанию аккуратно вписаться в несправедливые и неустойчивые потоки этого агонизирующего мира). Здесь и вступает в игру та радикальность, которую воплощал учебный план X. Радикальные видения часто говорят из того пространства, где зависимость от выживания уже утихла. Радикальное воображение говорит о возможностях, которые сейчас кажутся утопическими, но кажутся такими лишь потому, что видение расходится с нынешним положением дел. Это расхождение и есть территория надежды. И неспособность идти за этими видениями до конца можно считать сбоем веры в поле возможного.

Что касается загвоздки применения, то есть вопроса, что может значить применить созерцательную практику к этой, здешней, повседневной жизни, Программа X ставила студента перед ним строго, напористо и по-настоящему по-буддийски. Дух интеллектуала, который я встретил в преподавателях, описывает Франсуа Зурабишвили[^14]: «Интеллектуал перестаёт служить проводником или совестью: он ничего не предлагает и никого не опережает. Его способности и внимание обращены к непроизвольному, или к возникновению новых полей возможного» (François Zourabichvili, Deleuze and the Possible: On Involuntarism in Politics). Преподаватели делились знанием, а затем отступали в сторону, чтобы студенты сами пришли к решению. Такой метод вносит в учебную обстановку динамику и несёт в себе особое уважение к случайностям, которые сформировали каждого студента в прошлом и бросают ему вызов в настоящем. Об интеллектуальной обстановке такого рода говорят пресловутые слова из Прощания Будды:

Посему, о Ананда, будьте сами себе светильниками. Полагайтесь на себя и не полагайтесь на помощь извне. Держитесь истины как светильника. Ищите спасения только в истине. Не ищите поддержки ни у кого, кроме себя… Те, кто ныне или после моей смерти будут сами себе светильниками, полагаясь лишь на себя и не полагаясь ни на какую помощь извне, но держась истины как своего светильника, ища спасения лишь в истине и не ища поддержки ни у кого, кроме себя, — именно они, Ананда, среди моих бхиккху достигнут самой высокой вершины! Но они должны тревожно жаждать учения. — Пол Карус, The Gospel of Buddha[^15]

Ключевая фраза здесь — последнее предложение, сказанное тоном пророческого повеления: но они должны тревожно жаждать учения. Тревога рождает необходимость и, если её правильно направить, становится неисчерпаемым источником любопытства. В программе X мы учились не воевать с тревогой, а выстраивать творческие отношения с этой возможной силой новизны, с этим возможным двигателем, который толкает к новым возможностям. О тревоге, печали и американской культуре Эрик Уилсон[^16] пишет в книге Against Happiness («Против счастья»):

Что стоит за этим желанием изгнать печаль из нашей жизни, особенно в Америке, стране великолепных мечтаний и бешеного успеха? Почему большинство американцев так охотно выбрасывают важную часть своего сердца, будто мусор? Что нам делать с этой американской одержимостью счастьем, одержимостью, которая вполне может привести к внезапному исчезновению творческого импульса, закончиться истреблением не менее страшным, чем-то, что сулят глобальное потепление, экологический кризис и распространение ядерного оружия? Что движет этой яростной жаждой самодовольства, безобидной улыбки? Что питает это отчаянное довольство?

Главный вопрос здесь в том, не отталкивает ли американская одержимость банальным счастьем (если диагноз Уилсона верен), эта попытка достичь устойчивого состояния счастья, очищенного от печали, те переживания или прозрения, которые могли бы привести к другому типу человека, а значит, и к другому типу общества. Может быть, к другому обществу, которому Парламент мировых религий не ставил бы диагноз «в агонии»? Пытаясь следовать совету Будды и стать себе светильником, мы, практикующие, можем столкнуться с тревогой, если осмелимся жить с этой территории трагической промежуточности. Джордж Стайнер[^17] в эссе Tragedy Reconsidered («Трагедия, пересмотренная») называет эту трагическую промежуточность чувством «онтологической бездомности». Покинуть уют клише, выученных реакций, заранее готовых ответов и привычных убеждений значит рискнуть почувствовать, что под ногами нет твёрдой почвы. «Болезнь клише оставляет нас в мучительной промежуточности: мы больше не верим в другой мир, но ещё не верим и в этот…» (François Zourabichvili, Deleuze and the Possible: On Involuntarism in Politics). Это настоящее затруднение, и учебный план X пытался творчески с ним работать. На мой взгляд, часть трагедии нынешней образовательной ситуации, особенно для тех, кто ищет учебную среду, нацеленную на искреннюю внутреннюю трансформацию, в том, что мало пространств, готовых выдерживать невыносимость: начинаешь яснее видеть мир и, видя его, теряешь надежду. Программа X давала место, где эта невыносимость могла выйти наружу, где её не отвергали, не подавляли, не вытесняли, не ставили под сомнение и не уверяли, что всё обстоит иначе. Учебный план X был пропитан честностью, реализмом и странным стремлением-без-ожидания.

Экзистенциальная тревога, которую может вызвать созерцательная практика, бывает связана не с ошибочным подходом, а с ясным видением трагического положения человеческого организма, который осмеливается понять объективные и субъективные измерения своих бед. Программа X — это apolis[^18], по-гречески «лишённый крова», и она несёт невыносимую участь трагического субъекта. У человеческих сердец, которые пребывают в смятении пополам с любопытством оттого, что ясно видят человеческое положение, станет одной комнатой меньше, где можно примириться со своим отчуждением. Но это эссе предлагает мысль, что на кону больше, чем психотерапевтическая задача уменьшить отчуждение и печаль. Я подозреваю, что между способностью увидеть человеческое положение как трагическое и нравственной предрасположенностью есть связь. Сообща проходить трудные этапы — это может стать горнилом, в котором глубоко постигаешь заботу; и нам нужны общие образовательные пространства, чтобы совершить этот переход. Медитация повышает способность быть аффицированным, а вместе с ней приходит способность яснее чувствовать невыносимое, как и моменты радости. Да, нам нужно чувствовать и то, и другое, невыносимое и радость. Между невыносимостью и возможностью есть особая связь. Иначе говоря, решающая связь между трагическим восприятием, то есть способностью и готовностью обращать внимание на то, что невыносимо в нынешнем положении, и вживанием в заботливый отклик. Опираясь на эту связь, я хотел бы ввести различие между двумя основными видами невыносимости: объективной и субъективной.

III. Два мира, два страдания, два исцеления

Разберём подробнее понятие трагического восприятия и этические возможности человека, который учится видеть мир в этом свете. Представление об этике как о режиме тренировки ясно показывает, что выбор присутствует на протяжении всего процесса: мы можем выбирать, какие стороны мира будет схватывать наше натренированное восприятие. На мой взгляд, благу соответствует попытка понять, что наше восприятие учится замечать, а что пропускать. Если мы сосредоточимся на человеческой ситуации, то неизбежно столкнёмся с первой благородной истиной, истиной о дуккхе. В глоссарии к книге Mindfulness With Breathing Буддадаса Бхиккху[^19] определяет дуккху так:

Стресс, страдание, горе, неудовлетворённость, боль; буквально «трудно терпеть, тяжело нести»… Дуккха — это качество опыта, которое возникает, когда ум, обусловленный авиджей, впадает в жажду, привязанность, эгоизм и себялюбие. Это чувство принимает такие формы, как разочарование, неудовлетворённость, фрустрация, беспокойство, мука, недомогание, отчаяние… В своём универсальном смысле дуккха — это присущая всем непостоянным, обусловленным вещам неудовлетворительность, уродство и горе. Эта вторая фундаментальная характеристика проистекает из аниччи: непостоянные вещи не могут удовлетворить наши нужды и желания, как бы мы ни старались (и ни рыдали). Присущие вещам распад и растворение — это горе.

Я читаю первую благородную истину как онтологическое утверждение о самом устройстве человеческого существования. Онтологическое в смысле черты человеческой жизни, не зависящей от того конкретного социального, политического, экономического мира, который случайно достался каждому. Термин «онтологический» происходит от греческого ontos, что переводится как «бытие» или «то, что есть». По сути, онтологическое утверждение имеет дело с универсальным, вневременным, не затронутым субъективными условиями. Созвучно первой благородной истине о дуккхе мыслители из традиции пессимизма выводят на свет созвучные темы о фундаментальных истинах страдания. В эссе «Tragedy, Pessimism, Nietzsche» («Трагедия, пессимизм, Ницше») Джошуа Фоа Динстаг пишет, что пессимистическое видение мира включает «неизменный вывод… что мир фундаментально неупорядочен, неукротим, несправедлив и разрушителен». Этическое предписание этой статьи, во многом ещё длящаяся практика, которую, как я верю, может усилить медитация, звучит так: быть этичным — значит стремиться знать онтологическое положение, в котором находится человеческий удел, и выбирать практики, которые приближают сердце к этой объективной структуре человеческой жизни и настраивают на неё ум.

Чтобы прийти к понятию объективного блага в наше время, полезно сначала признать, что есть два мира: они присутствуют одновременно, возникают совместно, различны, но в конечном счёте неразделимы. Человеческое тело — место их столкновения. Первый мир я буду называть Социально-политико-экономическим (С-П-Э) миром. С-П-Э целиком зависит от времени, места и индивида. Мысль в терминах С-П-Э мира, в котором живёт каждый из нас, позволяет сформулировать локальное понимание этического действия, но не позволяет назвать хоть сколько-нибудь общее понимание того, чем могло бы быть универсальное благо для всех людей всех времён и всех мест. Неудачных и угнетающих попыток вывести универсальную этику из С-П-Э измерения существования было множество. Пример тому — то, как пророки капитализма распространяли своё экономическое и политическое евангелие переговорами и грубой силой, веря, что частная собственность на промышленность и торговлю — та самая структура, которую следует распространить по всей планете Земля, повсеместно, ad infinitum. Этическое действие на территории С-П-Э проявляется в движениях за социальную справедливость, нацеленных на конкретные цели, в политических движениях, нацеленных на конкретные сообщества, и в других общественных порывах, которые стремятся уменьшить страдание и жестокость через социальную, политическую или экономическую перестройку. Второй мир, в котором живёт каждый человек, я назову Онтологическим (ОНТ) миром. Этот мир указывает на общую ситуацию, в которой человеческое животное оказывается во все времена и во всех местах. Чтобы задать тон тому, что я имею в виду, приведу пространную цитату из Жан-Поля Сартра. Отрывок взят из эссе Existentialism is a Humanism («Экзистенциализм — это гуманизм»)[^20].

Кроме того, хотя невозможно найти в каждом человеке универсальную сущность, которую можно было бы назвать человеческой природой, всё же существует человеческая универсальность удела… Но что никогда не меняется, так это необходимость быть в мире, трудиться в нём и в нём умирать. Эти пределы ни субъективны, ни объективны, или, скорее, у них есть и субъективная, и объективная сторона. Объективная, потому что мы встречаем их повсюду и повсюду их узнаём; субъективная, потому что их проживают и они ничто, если человек их не проживает, то есть если он свободно не определяет себя и своё существование по отношению к ним. И как бы ни были разнообразны человеческие замыслы, ни один из них по крайней мере не чужд мне целиком, поскольку всякий человеческий замысел предстаёт как попытка либо преодолеть эти пределы, либо раздвинуть их, либо отвергнуть, либо к ним приспособиться. Следовательно, всякий замысел, каким бы индивидуальным он ни был, обладает универсальной ценностью.

Признать универсальность ОНТ-мира — значит утверждать не человеческую сущность или человеческую природу, а то, что на уровне онтологии люди оказываются в общей ситуации, которую иные могут назвать человеческим уделом. Упомянутая выше первая благородная истина о дуккхе очень хорошо схватывает это общее положение. Повторю слова Буддадасы Бхиккху о дуккхе: в своём универсальном смысле дуккха — это присущая всем непостоянным, обусловленным вещам неудовлетворительность, уродство и горе.

Грызущее чувство экзистенциального отчуждения — пример того страдания, которое проистекает из принадлежности к ОНТ-миру, и именно медитативная практика может справиться с такой тоской через некую трансмутацию идентичности. На буддийском пути эта трансмутация может прийти через постижение анатты. Буддадаса Бхиккху определяет анатту так:

Не-я, бессамостность, отсутствие самости: тот факт, что все вещи без исключения… не-я и лишены какой бы то ни было сущности или субстанции, которую можно было бы по праву назвать «я». Эта истина не отрицает существования «вещей», но отрицает, что ими можно владеть или управлять или что они могут быть владельцем или управителем, иначе как в относительном, условном смысле… анатта — более или менее синоним сунняты.

Чего я хочу избежать, так это распространённой, как мне кажется, склонности многих социально ангажированных духовных практиков — а именно смешивать эти два мира. Или, точнее, смешивать два вида этики, которые вырастают из этих двух разных, но перекрывающихся миров. У С-П-Э и ОНТ разные способы называть страдание и разные методы его прекращать. Есть человеческий удел, неизбежный, вездесущий, невозмутимый, универсальный и объективный. Человеческой природы нет, но есть общий человеческий удел. То, что мы называем человеческой природой, на самом деле самые распространённые реакции на этот фундаментальный человеческий удел. Духовные системы и религиозные режимы часто говорят о присущем людям качестве или способности, которая лежит под спудом и ждёт, чтобы её пробудили вновь. Это эссе, выросшее из опыта X, стремится повернуть медитативный дискурс и созерцательное исследование к постижению общих условий, а не к пробуждению общих сущностей. Этот сдвиг похож на то, что исследует Сартр в приведённой выше цитате. Универсальное коренится не в сущности вещи, а в общих экзистенциальных структурах, которые предшествуют самому появлению вещи на свет, придают ему форму и переживают его.

Если экзистенциальные черты человеческой жизни общи для всех, то в этом и кроется возможность универсальной этики, основанной на чём-то ином, чем универсальная человеческая природа. Переход от универсальной природы или универсальной сущности к универсальным структурам существования примиряет верующих и неверующих, и, на мой взгляд, именно медитативное исследование даёт прочный фундамент для такого изучения человеческого удела. Повторю: мы, люди, живём в двух мирах, мы, практикующие медитацию, сидим в двух мирах, радикально отдельных, но всегда присутствующих вместе. Эти два мира, которыми управляют радикально разные логики и ценности, создают ситуацию, в которой человеческий удел кажется противоречивым до самой сердцевины. У каждого мира своё понимание того, что такое страдание и чем его лечить. Сценарий трагический, потому что лекарства часто оба истинны, но несовместимы, а методы, которыми ОНТ и С-П-Э прекращают страдание, нередко тянут в разные стороны. Моя догадка в том, что пористый дуализм может помочь нам понять глубинное единство, которое связывает между собой homo sapiens. Если утвердить мысль, что люди живут в двух разных мирах одновременно, можно понять, на каком фоне возникают бесчисленные недоразумения между теми, кто пытается менять мир изнутри наружу, и теми, кто пытается преобразовать его снаружи внутрь.

Два мира отдельны и взаимодействуют неравным образом. С-П-Э мир никак не влияет на ОНТ-мир и на фундаментальный человеческий удел, который являет себя снова и снова. Никакая С-П-Э революция никогда не сможет ничего изменить в нашем ОНТ-положении. Фридрих Ницше, рассуждая о дионисическом человеке в Рождении трагедии, схватывает ОНТ-ситуацию того, кто ясно видит человеческий удел. Ницше пишет:

Дионисический человек похож на Гамлета: оба однажды действительно заглянули в сущность вещей. Они познали, и им стало противно действовать, ибо их действие ничего не может изменить в вечной природе вещей. Им кажется смешным или унизительным, что от них ждут, будто они снова вправят вывихнутый мир. Познание убивает действие, для действия нужно быть окутанным покрывалом иллюзии — вот чему учит Гамлет… Теперь никакое утешение уже не действует. Его тоска устремляется поверх мира, даже поверх самих богов, к смерти. Существование вместе с его пылающим отражением в богах или в бессмертной загробной жизни отвергнуто. В сознании однажды узренной истины человек теперь повсюду видит лишь ужас или нелепость бытия[^21].

Мысль здесь в том, что у человеческой жизни есть черта, глубинная структура нашего опыта, которая одновременно действует и против которой действовать невозможно. Страдание в ОНТ-мире — это безымянное, беспредметное, беспричинное страдание. Созерцательная теория и практика предлагают способы работать с этим глубоким чувством отчуждённости или страхом конечности, и на кону здесь возможное устранение так называемого «я», которое зависло между опытом и миром. Опасность, за которой программа X неизменно пристально следила, в том, что ОНТ-мир с его версией страдания, а значит, и с его версией исцеления, можно смешать с теми видами страдания и теми лекарствами, которых требует реальность С-П-Э. Когда два мира смешиваются, один из них заявляет о своём превосходстве и поглощает другой. Сторонники социальной справедливости легко могут свести ОНТ-страдание целиком к побочному продукту социально-экономико-политических условий, и наоборот: мудрец ОНТ-сферы может по ошибке предложить духовное лекарство от материальных бед. В недавнем интервью Терри Гросс в программе Fresh Air религиовед Элейн Пейджелс[^22] честно и пронзительно рассказала, каково ей было узнать, что у её маленького сына нашли неизлечимую болезнь. Сопоставляя беспомощность и вину, она облекает в плоть тот ужас и ту нелепость, о которых говорил Ницше. Она говорит:

И всё же мы ничего не могли сделать. Это чувство беспомощности было почти невыносимым. И я поняла, что чувствую из-за этого вину. И всё же в какой-то критический момент лечения сына я поняла, что вина лишь прикрывала что-то гораздо более глубокое и гораздо более болезненное, чем вина. А прикрывала она то, что мы были беспомощны, что мы ничего не могли сделать. Ни на что не могли повлиять. Пока я чувствовала вину, я думала: ну, по крайней мере, это моя вина, по крайней мере что-то от меня зависит в том, что для меня важнее собственной жизни. А если от меня ничего не зависит, это, понимаете, почти невыносимо. И я поняла, что лучше буду чувствовать вину, чем беспомощность. Этот выбор я сделала бессознательно. И думаю, так делают многие, потому что чувство, что мы ничего не можем сделать и ни на что не влияем, — больше, чем мы можем вынести.

IV. Видение пессимизма

Род человеческий не может вынести слишком много реальности. — Т. С. Элиот, «Бёрнт Нортон», Четыре квартета[^23]

Чтобы войти в пессимистическое видение мира, нужно поставить под вопрос и по сути подвесить основные убеждения, которые служат умственными средствами смягчить боль, печаль и отчуждение. У занятия, при котором заветные идеи и необоснованные идеалы подвешиваются, долгая история. Одна её нить ведёт к Эдмунду Гуссерлю и феноменологическому движению в западной философии. Чтобы восстановить контакт с вещами самими по себе[^24], феноменолог входил в эпохé, режим обращения с миром, для которого характерны отказ от суждений и отсутствие допущений. «Феноменологическая редукция», то есть процесс вхождения в эпохé, напоминает практику некоторых форм медитации, прежде всего намерением. Общая цель обеих практик — ввести практикующего в новый взгляд на мир и прервать привычки мышления, которые могут закрыть человека для новых перспектив. Вернёмся к идее трагического восприятия и к его связи с медитативным исследованием. Чтобы войти в мировоззрение, где-то, на что смотришь, фундаментально неупорядочено, нужно подвесить все представления о космическом порядке (такие как рита, воля бога, дао, естественный путь и т. д.). Речь не о том, чтобы пренебречь каким-то корпусом мысли или отбросить его, а о том, чтобы его трансмутировать и признать, как многообразно этот корпус знания может применяться в мирах, где мы живём. Цель не в том, чтобы отрицать возможную истинность космического порядка: цель — применение. Искреннее применение, особенно к территории С-П-Э, может потребовать подвесить все трансцендентные причинные схемы, чтобы свежим взглядом увидеть действующую здесь имманентную причинную сеть. Поэтому, чтобы применять медитацию, нужно быть готовым иметь дело с социально-политико-экономической динамикой, внутри которой совершается просто сидение[^25]. Признание того, что мир фундаментально неукротим, открывает возможность исследовать природу внутреннего контролёра, который искренне верит, что может управиться с хаосом. Кроме того, есть неизменный вывод пессимиста: присутствие фундаментальной разрушительности. Чтобы признать этот жёсткий факт, нужно подвесить привычку во всём видеть светлую сторону[^26] и вписывать разрушение в более широкий нарратив искупительного страдания. С разрушением, смертью, диссонансом нужно иметь дело не как с простым средством достичь какого-то лучшего состояния существования. В этом ключе мысли нет ни неизбежного нового синтеза, ни восходящего прогрессивного движения, ни исторического развёртывания к радикально лучшему положению вещей.

На занятиях Программы X нас поощряли подвешивать «компенсирующие» убеждения, которые унимают боль и тревогу. Третью и четвёртую благородные истины никто не отвергал, но было глубокое ощущение, что первая — благородная истина par excellence, ближе всех подходящая к универсальному утверждению. Готов поспорить, что чувство недомогания знакомо большему числу людей, чем чувство освобождения. Программа X сдвинула мои взгляды на этику. До Программы X я верил, что нравственное совершенствование и уважение к различию вырастают из всё более глубокого вкуса к чуду: быть частью фундаментальной тайны бытия и быть уникальной и незаменимой частью планеты Земля. После Программы X мои взгляды изменились. Теперь мне кажется, что неразбавленная и не ослеплённая иллюзиями встреча с трагическим, в противоположность священному, — гораздо более осмотрительный способ ввести человека в единство. Не единство через недвойственное постижение своего родства с космической тайной, а единство как земное товарищество через встречу с тем, что Томас Лиготти[^27] называет «братством страдания между всем живым». Или, словами Джорджа Стайнера, есть «неустранимый разрыв между Бытием и Существованием». Наш шанс на нечто вроде универсальной этической практики должен расположиться vis-à-vis, лицом к лицу с этим онтологическим разрывом, о котором говорит Стайнер. Более того, именно непрекращающаяся попытка глубже понять этот метафизический разлом, на мой взгляд, и есть универсальная, транскультурная, трансисторическая этическая деятельность. Медитация, если её правильно применять и совершать из верного мотива, служит усиливающим инструментом, чтобы лучше понять этот фундаментальный разрыв, краеугольную черту человеческого удела. Универсальной человеческой сущности нет, но есть универсальный человеческий удел, и пытаться его знать и открывать — это универсальная этическая практика. Нам следует перейти от «познай самого себя» к «познай свой удел».

Аксиоматически признавая, что каждый человек живёт в двух мирах сразу, мы можем лучше понять тот один мир, который у нас общий. Живя в этом одном мире, мы можем прийти к пониманию единства, которое выражается как глубокое прозрение в «братство страдания между всем живым». Обратите внимание на разницу между товариществом в страдании и товариществом в радости: первое звучит куда менее насильственно. Сказать кому-то, что он должен радоваться, когда ему не радостно, гораздо менее насильственно, чем напомнить радостному о неизбежном, которое его ждёт[^28]. На языке Ницше мистериальное учение трагедии посвящает индивида в «основное познание о единстве всего существующего». В Рождении трагедии Ницше пишет:

Такой взгляд на вещи уже даёт нам все составные части глубокого и пессимистического мировоззрения, а вместе с ними и мистериальное учение трагедии: основное познание о единстве всего существующего, взгляд на индивидуацию как изначальную причину зла и на искусство как на радостную надежду, что заклятие индивидуации может быть разрушено, как на предвестие восстановленного единства.

Это единство, это братство страдания всех со всеми, можно познать через медитацию, исследование себя и созерцание нашего общего удела. В отличие от сферы С-П-Э, разделённой на немногих победителей и многих проигравших, ОНТ-положение сглаживает толчки и рывки С-П-Э и готовит почву для чего-то вроде подлинного осуществления равенства, которое включает всех. Если в нашей культуре действует культурная фобия пессимистического взгляда (см., например, The Conspiracy Against the Human Race Томаса Лиготти), то эта фобия может мешать людям вживаться в трагическое восприятие человеческого положения и тем самым глушить пробуждение к единству через возрождённое признание нашего общего удела, из которого может вырасти общее чувство ответственности.

V. Без причины

Наша ситуация с самого начала вывихнута относительно вселенной. Мы не можем надеяться её вправить, мы можем лишь ждать избавления от этого положения, которое даст смерть. А пока мы лишь управляемся со своим уделом; для Шопенгауэра такое управление — цель философии, для Фрейда этой цели служит психотерапия. Но цель в обоих случаях — не создать счастье или добродетель, а уменьшить несчастье, приблизив нас к лучшему знанию о разрыве между привязанным ко времени сознанием и вневременной реальностью, которой сознание бросает вызов. — Джошуа Фоа Динстаг, Pessimism («Пессимизм»)

Трагическое восприятие сводит на нет нашу зависимость от желания всё починить, будь то себя или другого, и вводит практикующего на территорию двусмысленности и неопределённости. Всё это часть того самого трагического сценария: любовь и готовность действовать соседствуют с ощущением, что осмысленное действие невозможно. Моя догадка в том, что это признание двусмысленности и безосновности — плодородная почва, на которой может вывестись этический землянин. Онтологически бездомный, но обливающийся потом заботы, без причины — да, вот ключ. Как только у нашей готовности заботиться появляется причина, мы теряем связь с мотивацией, идущей от безусловной заботы, и переводим этику в пространство деловых переговоров. Без причины — синоним безусловного. Это открывает правильную позу, в которой действуешь сейчас ради будущего, которое не отплатит никакими услугами и не выдаст никаких наград. Развивая мысль об этическом потенциале, который несёт признание фундаментального чувства не-у-себя-дома, структурно присущего человеческому уделу, Сьюзен Нейман[^29] пишет в Evil in Modern Thought («Зло в современной мысли»): «Остаётся нравственный императив не обманывать себя относительно масштабов современной катастрофы. Порядочность требует, чтобы мы отказывались чувствовать себя дома в любой конкретной структуре, которую мир предлагает, чтобы нас приручить. Она требует также, чтобы мы отказывались чувствовать себя дома в собственной коже».

Что же в этом свете становится с медитационным залом? Зал ценен, и практика медитации ценна. Практика может стать непрерывным занятием, в котором люди вместе свидетельствуют и удостоверяют онтологическую ситуацию homo sapiens. Зал — место, где люди воздают должное нескончаемому разрыву между «Бытием и Существованием». И через это свидетельство человек может глубже прочувствовать трагическое единство, где общее у нас всех то, что мы расколоты. Расколоты в бесконечных вариациях, но всё равно расколоты и изо всех сил стараемся вынести бремя времени и предзнание того, что всё, что мы любим и чем дорожим, пройдёт. Трагическое восприятие, пессимизм — это тренировка верности первой благородной истине. Внести дух трагического восприятия в практику медитации — вот в чём для меня состоял эксперимент Программы X. Несмотря на проблески прекращения, всегда помни о дуккхе.

И в заключение: эта фраза, без причины, по-настоящему во мне отзывается. Процитирую Джошуа Фоа Динстага в последний раз, по его эссе из сборника Rethinking Tragedy («Переосмысляя трагедию»). Он пишет: «Если мы можем понять, почему такой художник, как Достоевский, который знает, что искусство лишено метафизической ценности, всё же хочет писать, то мы можем понять, почему Ницше считает, что пессимизм может приводить к творческому пафосу». Из этих слов Динстага я вывожу следующее: деятельность освобождается, когда с неё снимают всякую приписанную ей метафизическую ценность. Не остаётся ли медитативная практика в цепях, пока мы делаем её по какой-то причине или чтобы получить какой-то результат? Когда деятельность переопределяют как средство, а не цель, её безусловный потенциал, её сила без причины присваивается, и теряется её подлинно революционная способность нарушать, прерывать и создавать новые начала. В итоге медитация становится трудом или работой, а не действием[^30], которое несёт в себе силу зарождения, сродни новорождённости младенца, совершенно непредсказуемой.

От переводчика

Эссе шесть лет пролежало в черновиках блога, и Уоллис опубликовал его в январе 2024 года, убрав имя автора и название программы. Писал его студент магистратуры, которую Уоллис вёл в Won Institute of Graduate Studies, и текст читается как выпускная речь: благодарность, некролог и манифест сразу. Для корпуса спекулятивного нон-буддизма такой голос редок. Автор никого не громит, сам признаётся в обобщениях и голословности и ищет в медитации опору для этики, а разоблачать её не собирается. Круг его чтения узнаваем: Динстаг, Такер, Лиготти, Бенатар. Это та линия философского пессимизма, которую читатель syg.ma знает через Цапффе.

Главный ход эссе — схема двух миров. Социально-политико-экономический мир меняется, онтологический нет, и «никакая С-П-Э революция» человеческий удел не затронет. Внутри корпуса у этой схемы есть прямые оппоненты. Хаим Вигдер в «Реальности такой, какая она есть» называл такой ход «экзистенциализацией исторического». Том Пеппер в комментариях к той же статье писал, что «экзистенциальной тревоги» не испытывал ни разу, и подозревал за ней отчуждение, принятое за онтологию. Эссе Анонима стоит по другую сторону того же спора, и читать его лучше рядом с ними. Обратную ошибку автор тоже видит: мудрец, который лечит материальную беду духовным средством, у него виноват не меньше активиста, сводящего всё страдание к экономике.

О переводе. The human condition передан как «человеческий удел». Так назван русский перевод романа Мальро La Condition humaine, а «человеческое условие» по-русски звучит калькой. Predicament чаще всего «положение», иногда «затруднение». Авторский глагол to live into стал «вживаться». Почти все цитаты переведены с английского, по которому их приводит автор. Витгенштейн, Такер, Уилсон, Пейджелс и Нейман писали по-английски, так что здесь переводится оригинал. Формула Ницше о мистериальном учении трагедии сверена с русским переводом, правило из «Бергсонизма» Делёза дано по русскому изданию. Опечатки оригинала («François François», «Gille» вместо «Gilles», английское «than» вместо «then») поправлены молча. Логическая неувязка в IV части оставлена как есть и отмечена в сноске.

[^1]: Applied Meditation Studies («прикладные медитативные исследования»): магистерская программа Won Institute of Graduate Studies в Гленсайде (Пенсильвания), которой руководил Гленн Уоллис. Буква X перекликается с термином Уоллиса «x-буддизм». Там на место переменной подставляют любое определение (дзэн-, тибетский, светский), здесь любую будущую программу.

[^2]: В оригинале incites, «подстрекает». Уоллис основал в Филадельфии независимый образовательный проект Incite Seminars, и глагол, похоже, отсылает к нему.

[^3]: Дэвид Бенатар (р. 1966), южноафриканский философ, известен защитой антинатализма в книге Better Never to Have Been (2006). The Human Predicament: A Candid Guide to Life’s Biggest Questions вышла в 2017 году.

[^4]: «Тёмная ночь души» — образ из стихов и трактата Хуана де ла Круса (XVI век). Позже он стал общим местом духовной литературы о кризисе, за которым приходит обновление.

[^5]: Ultimate concern — понятие Пауля Тиллиха: то, что касается человека безусловно и что он ставит превыше всего. В русских переводах встречаются «предельная забота» и «безусловный интерес».

[^6]: Витгенштейн прочёл «Лекцию об этике» в Кембридже в 1929 году перед обществом «Еретики», напечатали её в 1965-м. Читал он по-английски, поэтому цитата переведена прямо с оригинала.

[^7]: The View from Nowhere («Взгляд ниоткуда», 1986) — книга Томаса Нагеля об объективной точке зрения, свободной от всякой частной позиции.

[^8]: To live into — глагол, который автор сам подчёркивает скобкой. Он напоминает Рильке, «Письма к молодому поэту»: живите вопросами, и, может быть, однажды вы незаметно доживёте до ответа (в ходовом английском переводе live into the answer). Дальше тот же глагол везде передан как «вживаться».

[^9]: Джошуа Фоа Динстаг, американский политический философ, профессор Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, автор книги Pessimism: Philosophy, Ethic, Spirit (2006). Автор цитирует эту книгу, статью «Tragedy, Pessimism, Nietzsche» (New Literary History, 2004) и эссе Динстага из сборника Rethinking Tragedy (2008) под редакцией Риты Фельски.

[^10]: Уолтер Стоун, американский психиатр и групповой психотерапевт. «Фантазия об исцелении» (curative fantasy) — понятие из психоаналитической литературы: представление пациента о том, что именно его вылечит.

[^11]: Цит. по: Делёз Ж. Бергсонизм. Гл. I «Интуиция как метод» // Делёз Ж. Эмпиризм и субъективность. Критическая философия Канта. Бергсонизм. Спиноза. М.: ПЕР СЭ, 2001.

[^12]: Юджин Такер, американский философ, автор трилогии «Ужас философии». Её первая книга, «В пыли этой планеты», выходила по-русски. Infinite Resignation (2018) собрана из афоризмов и фрагментов о пессимизме. Заглавие отсылает к «бесконечному самоотречению» из «Страха и трепета» Кьеркегора. The Quietus — британский онлайн-журнал о музыке и культуре.

[^13]: Декларацию (Towards a Global Ethic: An Initial Declaration) приняли на Парламенте мировых религий в Чикаго в 1993 году, основной текст готовил Ханс Кюнг. «Двадцать пять лет назад» подсказывает, что эссе писалось около 2018 года.

[^14]: Франсуа Зурабишвили (1965–2006), французский философ, исследователь Делёза. Его книга Deleuze et le possible (de l’involontarisme en politique) цитируется по английскому переводу. Там об интеллектуале сказано she, по-русски род выровнен по слову «интеллектуал».

[^15]: Пол Карус (1852–1919), американский философ и издатель, собрал «Евангелие Будды» (1894) из пересказов буддийских текстов. Эпизод восходит к «Махапариниббана-сутте» (Дигха-никая 16). У Каруса anxious to learn значит «жаждущие учиться», но автор читает anxious ещё и как «тревожный», и на этом держится следующий абзац. Отсюда «тревожно жаждать». В палийском тексте на этом месте стоит sikkhākāmā, «желающие обучаться».

[^16]: Эрик Уилсон, американский литературовед. Его книга Against Happiness: In Praise of Melancholy вышла в 2008 году.

[^17]: Джордж Стайнер (1929–2020), литературный критик и философ, автор «Смерти трагедии» (1961). Эссе Tragedy, Reconsidered напечатано в New Literary History в 2004 году.

[^18]: Ἄπολις — «лишённый полиса», человек вне города и его законов. Слово звучит в хоре о человеке из «Антигоны» Софокла (ст. 370: ὑψίπολις ἄπολις, «высоко стоящий в городе и лишённый города»). Хайдеггер разбирает этот хор во «Введении в метафизику» и читает в нём человеческую бездомность в бытии. У Аристотеля в «Политике» (1253a) тот, кто живёт вне полиса, либо зверь, либо бог. Автор переводит слово как unhoused, «лишённый крова».

[^19]: Буддадаса Бхиккху (1906–1993), тайский монах-реформатор, основатель монастыря Суан Мок. Mindfulness with Breathing — его руководство по анапанасати, практике внимания к дыханию.

[^20]: Сартр прочёл лекцию «Экзистенциализм — это гуманизм» в Париже в октябре 1945 года, текст вышел в 1946-м. Цитата переведена с английского, по которому её приводит автор. Французское condition здесь, как и во всём эссе, передано словом «удел».

[^21]: «Рождение трагедии», § 7, вторая цитата ниже — § 10. Обе переведены с английского, по которому их приводит автор, формула из § 10 сверена с русским переводом. «Вывихнутый мир» — гамлетовское The time is out of joint (I, 5). У Пастернака «Порвалась дней связующая нить», у Лозинского «Век расшатался». Тот же образ вернётся в эпиграфе к V части.

[^22]: Элейн Пейджелс (р. 1943), историк раннего христианства из Принстона, автор «Гностических евангелий». Её сын Марк умер шестилетним. Об этом она пишет в книге Why Religion? (2018), которой посвящено интервью. Fresh Air — радиопрограмма NPR, её ведёт Терри Гросс.

[^23]: В переводе Андрея Сергеева эти строки звучат иначе: «ведь людям / Труднее всего, когда жизнь реальна». Здесь перевод держится ближе к английскому, потому что автору нужна формула «слишком много реальности».

[^24]: Лозунг Гуссерля звучал как «к самим вещам» (zu den Sachen selbst). Английское выражение автора, things in themselves, совпадает с кантовской «вещью в себе», которую феноменология как раз не ищет.

[^25]: Just sitting — английская калька японского сикантадза: практика «просто сидения» в дзэн-школе Сото, восходящая к Догэну.

[^26]: В оригинале bright-sided. Это отсылка к книге Барбары Эренрейх Bright-sided (2009; по-русски «Улыбайся или умри»), разбору американского культа позитивного мышления.

[^27]: Томас Лиготти (р. 1953), американский автор хорроров. Его The Conspiracy against the Human Race (2010) — трактат о пессимизме и антинатализме, во многом опирающийся на Цапффе. Из этой книги взяты мотивы монологов Раста Коула в первом сезоне «Настоящего детектива».

[^28]: Второе предложение спорит с первым. Если товарищество в страдании звучит менее насильственно, то напоминание о неизбежном должно быть насильственнее призыва радоваться, а у автора выходит наоборот. Похоже на оговорку. Перевод передаёт текст как есть.

[^29]: Сьюзен Нейман (р. 1955), американский философ, с 2000 года руководит Форумом Эйнштейна в Потсдаме. Evil in Modern Thought: An Alternative History of Philosophy вышла в 2002 году.

[^30]: Труд, работа и действие — триада из книги Ханны Арендт The Human Condition (1958; по-русски «Vita activa, или О деятельной жизни»). Там же Арендт пишет о «рождаемости» (natality): с каждым рождением в мир приходит способность начинать новое. Отсюда у автора «новорождённость младенца». Заглавие эссе тоже перекликается с Арендт.