Если собрать и облагородить все, что со дня своего тринадцатилетия Ричард Гав успел наговорить женщинам, из этого бы вышла замечательная книга. Какие искрометные страницы, какие роскошные тонкости, какие изысканные модуляции составляли бы ее! Рабле и Верлен, Шоу, Мур и Лафонтен, Гёте, и Бальзак, и Луис, и Гримм и те в пик своего гения не написали бы ничего подобного. Ее глубокомысленные изречения, ее мелодичные причуды, ее фантазия и гротеск, ее пафос, горести и отчаяние — но да хватит. Этого бедекера любви, этого Апокалипсиса страсти не существует. Содержимое его разнесено по четырем сторонам света, семи морям и восьмидесяти семи воспоминаниям. Оно никогда не будет собрано. Книга никогда не будет написана.

Умерла Генриетта, официантка в «Царицыном поясе», и с нею исчезли две главы. Вышла замуж Маргерит, fugit еще две главы. Глэдис, Мейбл и Хелен, Хлоя и Мертл, их сестры, и их кузины, и их тетки, и их матери вытанцевали, выездили и вымолили по меньшей мере еще с десяток глав из своих непутевых голов. Жену епископа пришлось бы забить в колодки, прежде чем она выдала бы по праву свои четыре с половиной редчайшие главы.

То же касается и лидерши Армии спасения и старушки-патриотки, что организовала великий «Союзный базар».

А еще есть главки в дальних гадких уголках, где никто и не думает их искать и где они, страница за страницей, ведут быстротечное, но неизбывное существование среди небольшой армии горничных и Магдалин.

Ричард Гав прогуливался по светлому проспекту, слегка покачивая тростью и улыбаясь бесцельной улыбкой панораме Весны. Ветер носился над пышущими жизнью тротуарами, пошлепывая спешащих дам и раскрывая случайные поэмы обувного дела, трагедии лодыжек, мелодрамы ног и — то тут, то там — иллюзию износостойкости. Но Ричард, герой Великой Ненаписанной Книги, размышлял над следующими главами, и взгляд его был устремлен прямиком в собственную душу. Время от времени из мимоидущей толпы доносились приветствия, и Ричард машинально, хотя и с живостью, отвечал на них.

На сегодня работа была закончена. Он написал три редакционные статьи: одну — о войне, другую — об урожае пшеницы, а третью — об иммигранте грядущего дня.

Он осушил три кружки бока, следуя своему давнему убеждению — выпивать за здоровье каждой серьезной инвективы, выходившей из-под его пера. Он отдался на волю побуждений любви и Весны, и в памяти тут же всплыло имя женщины вместе с ее адресом.

II

Другой человек на месте Ричарда едва ли нашел бы повод для улыбки, пусть даже бесцельной. Скорее, напустил бы на себя мрачный и трагический вид. Скорее, у него стало бы тяжело на сердце и горько в мыслях. Но для Ричарда горести жизни были радостями искусства, а искусством его была любовь. И улыбка тогда, как поется в старых песнях, наверное, лишь маска. И впрямь, чем ближе он подходил к нужному адресу, тем медленнее становился его шаг, а лицо как-то суровело.

Что за странная женщина. Глаза всегда окаймлены светом. Пальцы тонкие и беспокойные. Он делал успехи. Но, если говорить без обиняков, как и полагается мужчине наедине с собой, никак не мог их закрепить. Может, он забыл, как это делается? В тридцать пять многое забывается. Он прокрутил в голове пять месяцев поражений, месяцев, несомненно, чудесных, месяцев, полных тайн и нежных восторгов. Но тайны были чересчур зыбки, а восторги — чересчур нежны. В двадцать пять они еще могли обернуться победой. В тридцать пять сулили лишь поражение.

Несколько посерьезнев, он подумал, что никогда еще Осада не занимала пять месяцев. Рекорд был двадцать пять минут — с ним его разделила жена методистского пастора. Но то другие. Он с пренебрежением мысленно махнул на них рукой. Эстер была единственная в своем роде. Может, все дело в молодости. Ей было всего двадцать. Но той же Милдред было восемнадцать, а с тех пор прошел всего лишь год. Нет, молодость тут не при чем. Он ясно понимал, что «ее молодостью» только искусно намекает себе на свой собственный возраст.

 И нет, он не забыл. Он перепробовал все, весь инструментарий Эроса: хитрость, искренность и неискренность, отчаяние и жестокость, горячий и холодный пот, выпады, подступы, отступы, эпиграммы, глупости, простодушие, духовные полунельсоны, прогибы, захваты, шприцы с морфием, вишни с дурманом, возвышенную драматургию, натурализм, символизм, молитвенные вздохи и возложения рук, — и в конечном счете на этом радостном весеннем дне все равно стояла печать поражения.

Да, будь Великая Книга написана, Эстер послужила бы для нее Великим Блистательным Синопсисом.

Ему вспомнился один эпизод в зимнем саду всего четыре месяца назад; тогда казалось, победа была так рядом — стоит только руку протянуть. Его разум был ясен, хотя сердце, как обычно, било полный вперед.

— Я буду звать тебя Эстер, — говорил он, — и мы будем друзьями. Всегда мечтал о настоящем друге. Мы не станем влюбляться. Лучше я буду думать о тебе на расстоянии, чем забуду в объятии. Если ты одаришь меня счастьем, я не дерзну упокоить его в прекрасной могиле твоих губ. Признаюсь, любовь мне знакома. Знакомо, как восемьдесят седьмой поцелуй воспаляют воспоминания о первом. Не то чтобы я не верю в любовь. Санта-Клаус и Купидон — фантомы, которых не станет отрицать ни один мудрый человек. Я им так сразу и сказал. (Улыбка.) (Галантный вздох.) Но после покажутся звезды, и я согласен любоваться ими. Я не стремлюсь положить их в карман. Договорились: звезды в карман не кладем?

Он наблюдал за ней, пока говорил. Торжественно заключался договор. Он не ждал, что в двадцать его словам улыбнутся. В тридцать — пожалуй.

В тридцать нужен другой подход. Да, зачин был неплохой. Она вложила свою руку в его, и он степенно поднес ее к своим губам. Нет, от этого воспоминания ему не хотелось кусать локти. Всему свое время и место. Для истинно верующего любовь, как и Бог, не бывает нелепой.

А другие эпизоды — совершенны все до единого. Он вспоминал не спеша, беспристрастно, взвешивал все с рассудительностью знатока. Каждое звено было на месте — но цепи не выходило. По истечении пяти месяцев Эстер оставалась неприступной дамой, а он — рыцарем в меру серьезных намерений и неразделенного чувства.

Сердце его вдруг сжалось, когда он остановился перед ее домом. Он смутно ощущал, что все ускользает из рук. «Иммигрант грядущего дня» дался нелегко. Даже третья кружка бока осталась недопитой.

Он нажал на дверной звонок. Оставалось только одно. Он улыбнулся про себя. Конечно, вот оно — единственное, что он упустил из виду.

III

Он вошел в дом и застал ее в знакомой комнате, которая на фоне Эстер сразу как-то померкла. Двадцатилетняя Весна. Протягивая к ней руку, он чувствовал, что под ними простираются многие и многие бездны. Но тут его глаза озарила ее улыбка и восторженная игра черт — она поздоровалась с ним. Сказала, что рада его приходу, что думала о нем и что ей было немного одиноко, а день выдался такой светлый и… и…

Она посмотрела на него, подбирая слово.

Он молчал.

Оставалось только одно — отдаться во власть сердца. Он не станет играть. Не станет манерничать. Позволит этому странному сдавленному чувству направлять его. Потому он хранил молчание, пусть невысказанное и томило его. Словно малец, он предавался надежде, а затем вспыхивал от собственного двоедушия. Отставить мысли!

Они говорили о друзьях, обсудили книгу. Между ответами — а он большей частью отвечал — он делался задумчивым и сконфуженным. Он не мудрствовал. В высказываниях не осталось ни острот, ни пируэтов. Лишь иногда улыбался, но при этом не хмурился. Все больше и больше погружался в раздумья, немного нервничал и даже робел. Он встал и прошелся по комнате.

Минул час, разговор сошел на нет. Оживление Эстер поутихло. Наконец она выглянула из окна на слегка потускневшее небо и слегка усталый день. Она была красива: ее глаза окаймлял свет, а беспокойные пальцы все время что-то перебирали. Царило молчание.

Вдалеке заиграла колесная лира — боги были благосклонны, — заиграла уличную песенку о беззаботной грусти. Они слушали вместе. Это была неприхотливая увертюра к Весне, столь же воздушная, как тишина в комнате, полная мечтательной радости.

Он наклонился и взял ее руку. Пальцы его дрожали и потели. Губы обсохли. Он чувствовал, что задыхается и теряет равновесие.

— Эстер, — мягко произнес он. — Я люблю тебя. Я… Я люблю тебя всем сердцем. — В лучах неспешно заходящего солнца продолжала играть лира, и весь мир превратился в волшебное облигато. — Я люблю тебя.

Он поставил ее на ноги и привлек к себе. Поцелуи искали ее губ, а из уст вылетали странные, пылкие, обрывистые слова — слова человека, который учит совершенно новый язык.

— Ответь же мне, прошу, ответь!

Она отстранилась от него. Как сквозь туман, дробимый звоном шарманки, он разглядел ее где-то вдалеке. Она плакала и сквозь слезы что-то говорила. Руки прижаты к щекам, губы приоткрыты.

— Прости, — донеслось до него, — прости, ради бога. Ты мне очень нравишься. Но у меня уже кое-кто есть. О, Ричард, забудь, прошу, забудь! Пусть все будет, как в самом начале… как ты обещал. Звезды, Ричард… в наших карманах…

IV

Он стоял возле ее дома в сумерках. Мир как будто переменился. Разве не шагал он час назад по солнечному проспекту или то было в другое время, в другую эпоху? Он закрыл глаза и, будучи все-таки в некотором роде мужчиной, улыбнулся.

А затем обернулся и посмотрел на дом.

Плакала ли она и теперь? Он так скоро и необъяснимо изголодался по ней, но ему оставались лишь молчание и скорбь. Больше он с ней не увидится. В июне она выходит замуж. Одна мысль об этом вновь кольнула его в сердце.

Как же следовало ее завоевать? Он покачал головой. В конце концов, чего только у него за все время… не… не было. Но — он снова улыбнулся — как все могло обернуться иначе, как обновилась бы и освежилась жизнь!

Он взглянул на часы и вздрогнул. Было уже поздно… пора ужинать. Он поскорее ушел, купил на углу букет фиалок и торопливой походкой поспешил домой к жене.