Ничто так откровенно не характеризует различие и противоборство воззрений Востока и Запада, как взгляд на медицину. Ныне мы можем подходить к теме только из того, что мы наглядно имеем в режиме так называемой современности. Взять медицинские трактаты Ренессанса, метафизические воззрения Античности, не говоря уже о знаниях и подходах, сохранившихся со времён Древнего Китая, — сейчас для нас, может, и представляется занятием увлекательным, но с точки зрения вопроса крайне несерьёзным. Всё потому, что любое знание с каждым мгновением становится всё темнее и запутаннее для нашего блуждающего восприятия, изъеденного сомнениями и подозрениями в отношении любого концепта прошлого, даже ко вчерашнему дню. Поэтому, говоря про «сейчас», мы можем работать только с тем, что называется наследием, и тем, что стало его судьбой.

Солнце

Имея в виду различия и противоборства, мы, конечно, имеем в виду не столько основания той же самой медицины, сколько то, в какой форме они расположились на горизонтали от Востока до Запада. Итак, путь солнца традиционно начинается на Востоке и переходит в лунное качество на Западе. Символически солнце — власть выявлять, взращивать скрытое, расплавлять неизвестное, подчинять форме энергийное течение жизни. Когда солнце начинает свой путь, оно видит предстоящее ему — мир, небо и землю — в своем слитом, еще неизведанном уму состоянии. Пробуждение утром, когда реальность собирается заново еще из неоформленных полярностей. Далее солнце начинает свое бескомпромиссное шествие. Кульминацией мы полагаем мир полудня, в котором солнце достигает своего акме, наращивая максимальную силу отдачи. Именно здесь мы встречаемся с таким феноменом, как жестокость солнца, когда жар лучей не только помогает видеть, но и начинает обжигать и даже выжигать. В момент пришествия полудня происходит рассечение мира, и именно здесь нам становятся известны стороны света, полюса и различия, которые были еще неведомы молодому солнцу, только выходящему из своей колыбели и с детским любопытством разглядывающему представший перед ним космос. Полдень ставит предел бытию как единству — в полудне заканчивается Восток и начинается Запад.

Нетрудно догадаться, что путь Запада, даже если мы обойдёмся без всяких криптополитических инвектив, есть путь заката, по необходимости — умирания солнца. Подлинно западное мышление всегда было организовано по принципу улья. Девиз американской государственности: E pluribus unum — «Из многих — единое». На Западе солнце драматически завершает своё триумфальное шествие, оставляя дискретность, разрозненность, различие деталей, из которых теперь пытается собираться новый организм. Этот принцип организации совершенно полярен своему антиподу в виде Востока, но, как и на Востоке, символически порождён и связан судьбой солнечного пути. Ибо благодаря свету солнца возникает видимость, а значит, и сам принцип организации.

Западному солнцу присущ план бесконечной делимости, что воплощено в специфическом западном рационализме, на котором строились и продолжают строиться по сей день естественные науки. Проистекающие из Античности — эпохи зенита солнца — и в истории уходящие всё дальше на Запад, науки бесконечно делятся на свои предметы, разбиваясь тем самым на оторванные и подчас конфликтующие друг с другом частные области знания. Но об этом позднее, сперва следует продолжить следить за солнцем.

Порождая сильнейший жар в зените, солнце начинает ослабевать. Солнце уже проявило свою жестокость, последствия этой ярости — структурированный космос: тонко организованный, разделённый и единый одновременно, но уже сегментированный, уже несущий в себе начала разрозненности.

Если бы солнце осталось во славе своей, задержалось бы в зените ещё хоть на пару мгновений — этому космосу пришёл бы конец, он был бы поглощён тем, через что был создан (выявлен), в силу своей хрустальной хрупкости. Тогда солнце удаляется, его жестокость постепенно сменяется старческим ворчанием и раскалённой краснотой.

Цивилизации Запада — самые поздние, солнце пришло к ним позже всех, написав панно о том, как молодое рождается из старого и… отбрасывает старое ради своего собственного развития. Чтобы суметь жить в разделённом мире, мире, где небо разошлось с землёй, его надобно постоянно сшивать, собирать заново, имея на руках фрагменты, сферы, области, идеологемы, оставленные разорительным походом. Но трагедия обнаруживается там, где несущий элемент постоянно обретается в собственном убывании, в стадии своего заката. Поэтому Запад — это печаль, чаяние и восстание человека, где он долго пытался бережно собирать то, что распадается, снова и снова. Отсюда миф о прогрессе, отсюда совершенно уникальное по своему пафосу желание самому стать солнцем. От Рима с культом Sol Invictus до ренессанса Атлантиды в американской мечте.

Что заставило Лестера Хемингуэя основать государство «Новая Атлантида», обрисовав флаг в виде треугольника, вершиной уходящего вниз, основанием — вверх, а по центру расположить чисто солярный алхимический символ солнца с отсутствующей точкой (сердцевиной)? Можно сказать: «Ну чудил паренёк, с кем не бывает. В эпатажной манере заделал бамбуковый плот, назвал его государством, взял жену с двумя дочерьми, ассистента и общественника, провозгласил себя президентом и уплыл изучать морские миры и функционирование демократии в диких условиях». Но так можно сказать про что угодно. Так тем более можно сказать про большие политические проекты двадцатого века, разве что крови побольше. Плот Лестера же разбился в тропическом шторме в 1966 году, ознаменовав конец Новой Атлантиды. Было ли это простое чудачество? Едва ли. В этой маленькой истории сконцентрирован весь западный сюжет, не без привкуса иронии, — но как тут не быть злостно-ироничным, существуя на спектре закатных лучей, предвещающих скорый приход вечной ночи.

Прежде чем перейдем к частному вопросу о медицине, хотелось бы еще посмотреть на мир, стоя на Западе. Не секрет для нас, что, скорее всего (скорее всего!), солнце повторит свой путь на следующий день, но для нас здесь и сейчас его путь стал наглядным символом — символом той истории, о которой здесь ведется речь. Если не быть избирательными в мифах, то, согласно недавним открытиям разума, с каждым оборотом, а если приглядеться, то с каждым шествием, движением, циклом, солнце набирает свою мощь.

Ученые, наблюдая за солнцем, констатируют: сия звезда продолжает раскаляться, продолжает наращивать жар, что означает лишь одно — через не такое уж великое множество лет солнце, вероятно, совершит акт своей последней ярости (а может быть, и милости), то есть попросту взорвется. Поскольку сейчас мы живем в царствовании космического страха, в одолении одиночества юдоли земли (мысленно на Западе), в логике данного процесса солнце неизбежно идет к своему коллапсу. Любопытно, что этот миф возник именно сейчас, когда вечность процесса, бесконечность жизни в широком смысле была поставлена под сомнение наступающей тотальностью ощущения гибели, катастрофы, финального апокалиптического аккорда (распада).

Запад

Теперь к заявленной теме. Подходы к медицине на Востоке и на Западе. Мы будем обсуждать метафизику воззрений, а не конкретные области медицинского знания, которые в общем-то сообщаются между собой. То есть сперва, дабы признать, что, скорее всего, и пишущий, и читающий этот текст — дилетанты, мы с вами снимем вопросы о частностях и поговорим об общем. Также сперва, осторожно подступая к теме, мы признаем и то, что у Запада и Востока в целом, особенно в вопросах медицины, особенно в наши дни, существует весьма развитый диалог, обмен и, в общем-то, некоторое взаимопонимание. Поэтому их радикальная дихотомия, особенно модная в некоторых политических школах, на самом деле куда более сложна и диалогична. Тем не менее нас куда больше интересуют различия, поскольку именно в них обретается та самая самобытность (присущая, кстати, обеим сторонам в этой области знания). Начнем с Запада, раз уж мысль о нем была развернута первой.

Западный человек, как уже было сказано, душой и телом куда ближе расположен к великой космической ночи. Проделавшее свой триумфальный путь солнце разума здесь находит свой естественный предел, переходя в своё лунное качество. Разрывы и расслоения, оставленные в качестве следов его шествия, вызывают нескончаемые вопросы, но они не настолько принципиальны с точки зрения медицины, как разрыв души и тела. В самом деле, именно в лоне западной цивилизации, то есть античной Греции, впервые в обозримой истории возникает идея о радикальном дуализме души и тела. Когда солнце в зените своём положило начала верха и низа, левой и правой сторон, тогда и душа впервые была радикально отделена от тела. Под эгидой небесной рациональности Платон произвёл операцию с весьма далеко идущими последствиями. Возможно, именно в эти минуты в нём говорил сам свет Аполлона. На самом деле сложные представления о природе души и отношений оной с телом имели место куда раньше Античности, например в Древнем Египте с его идеей множественности душ (также одна из цивилизаций зенитного солнца), однако именно Платон сформулировал это рационально, концептуально, исторически.

Объявляя дихотомию души и тела, мы имплицитно переходим в дихотомию света и тени, дня и ночи. Именно на Западе тело и тень становятся проблемой. Эта проблема не могла не отразиться в истории западной медицины, поскольку медицина есть не только врачевание тела, но и врачевание души. Душа есть принцип организации тела, следовательно, в медицинской традиции прежде вопроса любого частного недуга должен был быть поставлен вопрос о состоянии души болящего.

Но с течением времени и переходом эпох вопрос души всё дальше и дальше уходил в зону совершенной непознаваемости. Уже средневековые схоласты определяли целых четыре природы души — душа небесная (Anima caelestis), душа рациональная (Anima rationalis), душа вегетативная (Anima vegetativa) и душа анимальная (Anima animalis). Тогда классификации выстраивались в системы, ассоциативные ряды и сложные формы эйдетических связей. Тем не менее они возвращали ток единства в разрозненную и болящую телесную композицию.

Иными словами, в медицине всё ещё господствовал основной принцип — принцип гармонизации. Гармония есть то состояние, которого невозможно достичь без предполагаемого прежде единства разрозненного. Пример образа тела как оркестра органов, играющих гармоничную мелодию, — здоровье.

В очень современной, очень научной и очень точной картине мира, которая не терпит того, что не может пощупать своими холодными руками, нам с ходу сказали бы, что гармонию задаёт дирижёр (в нашей тематике — мозг). И это ошибка, потому что дирижёр — такая же часть оркестра, которую просто поставили на позицию центрального элемента. Да и кто сегодня расскажет нам о том, что для весьма занимательных произведений обязательно требуется дирижёр, когда люди весьма спокойно обходятся без… Ну да ладно, это лирика.

Кто же на самом деле венчал мозг и его кардинала Рацио на царство? Кто, быть может, даже втайне от себя самого, наделил его символической, а затем и фактической властью? Историки философии, кажется, уже начинают догадываться, о ком мы говорим. Окончательный развод души и тела в формах мыслящей и протяжённой субстанций оформил Рене Декарт. Именно этим движением своей мысли он обозначил рубеж упадка схоластического метода и восходящую зарю Эпохи Просвещения — эпохи ярости солнца, запечатлённого в линейном времени. Демон Декарта, действуя в паре с Рацио (вероятно, они суть одно), абсолютизировал сомнение; мучая и мир, и самого философа, он заставлял его беспрестанно вспарывать острым ножом все возможные тела под неумолимым весом знака вопроса. Оговоримся, что сомнение может быть вполне плодотворным, но только не тогда, когда оно абсолютно. Картезианский метод заключается в радикальном рационалистическом анализе, непрерывном препарировании наличной, возможной, воображаемой, символической — словом, любой потенциальной и актуальной картины реальности, разумеется, кроме себя самого, ведь лишь сомнение несомненно.

Для нашей топики главное разделение находится в основном ходе Рене Декарта. Именно разделение на мыслящую и протяжённую субстанции есть при этом операция по абстрагированию души. Как позабыть о душе? — Пожалуй, надобно вынуть её из тела, из конкретики той или иной ситуации, в которой она обретается. Наделить её непроницаемой вуалью чистоты, лишить страстей, подарить искомое бессмертие и удалить от всякой нечистоты, локализованной в теле.

Здесь и вообще Декарт — достойный наследник платоновского дискурса, разница лишь в степени демифологизации вопроса. Картезианский метод и по сей день является доминирующим как в разделённых науках, так и в медицине. Подвергнуть сложный композит разделению на простые части, при этом изымая из него то единое, что делает части причастными. Что получается? Получается, что душа есть чистый разум, который страдает ровно настолько, насколько на него влияет проклятие протяжённости, проклятие разделённой телесной оболочки, из разрезов которой сквозит трупный смрад и тьма страстей.

При этом, если вернуться к новой, исключительно монархической роли мозга, забавно ещё и то, что, согласно Декарту, душа управляет телом через шишковидную железу в мозгу. Так она оразумляет животное, и так вся тьма уходит в тело, распространяясь в виде болезни, с которой обречён бороться разум, так никогда и не побеждая её. Декарт — христианин своего времени по преимуществу, поскольку его философия восстанавливает в разуме догму о грехопадении. Именно грехопадение и является тем ключевым моментом, в котором начинает господствовать разделение, и именно грехопадение изменило солнце (читай: разум), приводя его во свидетельство линейного схождения к распаду.

Проблематика Эпохи Просвещения, о которой и так уже сказано достаточно, предваряет вопрос о тьме. Для нашей темы вопрос тьмы или тени является ключевым аспектом, поскольку правильно понятая ночь и правильно понятый день есть основа медицинского знания.

Поднявшаяся в истории Европы фигура Фауста стала предвестником пострациональной эпохи или закатным солнцем Просвещения. Блуждающий разум, который уже всё разделил, всем овладел, всё распределил, переопределил и так далее, переходит в фазу угасания солнца. Нет-нет, солнце всё ещё светит, но интенсивность падает, появляются зловещие багровые лучи. Рацио не только разделяет, оно и сшивает (миф о Франкенштейне). Оставшееся, поджаренное и разделённое солнцем тело мира сочится, кровоточит темнотой.
Когда тело и тень на Западе стали проблемой, тогда на сцену вышли сумеречные старухи, также известные как Мойры. Они шептали отсечённому разуму: «Надобно шить, бесконечно зашивать разрывы, порождённые буйной гордостью». Так разум, сам того не ведая, шил собственную судьбу. Мойры же, вопреки расхожему мнению, являются сёстрами Хаоса и предвестницами Эреба — вечного мрака.

Итак, теперь же тело — начало сугубо тёмное, держащее в своей гнилостной и болезненной темнице светоч разума, последний осколок воспоминаний о небесном отечестве. Что с ним делать? Поскольку ныне земное тело разделено с душой, оно принципиально лишено центра своей организации. Иными словами, оно больше не есть целое, сколько бы ни придумывай разнообразные заходы и сборки, попытки центрировать разные органы или представлять тело как сложную (и беспрерывно усложняющуюся в прогрессии) систему. Не имея более конкретной апелляции к целому, западный ум начинает окольными путями возвращать то, что он так старательно изживал.

Уже через несколько десятилетий после заката проекта Просвещения возникает начаток того, что ныне называется психологией. В 1879 году Вильгельму Вундту приходит мысль о том, что сознание можно и, видимо, нужно попытаться изучить с помощью приборов в лабораторных условиях. Понятно, что и здесь подразумевается скальпель рацио, которому надобно залезть уже туда, куда ему залезть доселе было не под силу. Может, эта задача является причиной столь бурного технического прогресса? А не те его осадки, которые перерабатываются в умножение комфорта и номинальной безопасности жизни, которые, ясное дело, никогда не могли быть подлинной целью магики машин.

Познание есть рассечение на части, сшивание рассечённого есть уже вторичная процедура. Западная медицина всегда бежала за устремлённым лезвием человеческого (?) разума. Обездушенное тело вскрывается, изучается, познаётся, затем в медицинской практике сшивается заново по элементам. Болезни также делятся на зоны или органы, которые они поражают, образуя комплексы и осложнения. Баланс здоровья смещается в сторону постоянной перегонки физической энергии из движения в покой и обратно. Закрепляют это всё бесконечные аппараты для сканирований, анализов, чек-апов, работающие в паре с бурно развивающейся фармакологией.

Бизнес фармацевтики предлагает главное искомое — продукт здоровья в виде той или иной пилюли, которая способна как бы агрессивно спровоцировать реакции и ресурсы тела к тому, чтобы купировать болезнь в том или ином отсеке. Купировать, но не излечить; спасибо хотя бы за то, что лечение в наше время всё ещё относят на счёт самостоятельных способностей тела к ограниченной регенерации, не прилагая этот в высшей мере загадочный акт к действию чудесной таблетки, хотя к этому постепенно всё идёт.

«Доктор, я здоров?» — «Да кто тебя знает. Если пропьёшь вот этот курс и не будешь накручивать себя по теме психосоматики, то, возможно, на данном этапе можно будет сказать и так». Замечательное слово — психосоматика! Я уже подчеркивал выше возвращение души как бледного фантома в виде психики. Психика, и шире — сознание, не просто так остаются непознанной областью, несмотря на всякие классификации, тесты, области и даже разного рода мифологемы. Именно эта лакуна служит напоминанием о когда-то утраченном целостном восприятии тела.

В современности уже активно признаётся факт сложной подчинённой связи психического и физического. Стресс ведёт к болезням похлеще отрав и сигаретного дыма, болезнь вполне себе возможно выдумать и обрести её воплощение в физике, а попытка врача сказать что-то о психосоматике есть лишь признание индивидуальной ситуации человека в сфере его воображаемого и невозможности, тем самым, объективировать болезнь до конца.

Таким образом открывается дыра. Та самая дыра, куда списываются все необъяснимые феномены. Та самая дыра, на месте которой было нечто изгнанное, куда теперь ускользает так называемая воля случая. Однако эта дыра имеет и силу притяжения, и именно через неё, уже практически зримым образом, начинает сквозить Тьма. Ночью, в глубокой темноте, возвращается единство мира. Это больше не швы, для работы с которыми необходим свет.

Кто и в каких только позах уже не охаивал идеологему западного прогрессивизма. Я не ставлю такой задачи, хотя и оперирую через определённую оптику — преимущественно мифопоэтическую, нежели аналитическую, но об этом как-нибудь в другой раз. Понятно, что я намеренно радикализирую и сгущаю линию повествования, чтобы открыть вниманию тенденции. Постановкой тенденции солнца Запада я и закончу эту часть.

…

Я уже вопрошал: что нам делать с телом, из которого сквозит тьма? После всевозможных утопических операций, после экспериментов с человеком двадцатого века к первой четверти двадцать первого века пришла истина. От тела надобно избавиться, тело надо убить. Это принципы скрытого манихейства, остающиеся в сознании властителей и по сей день. Поскольку человек на современном Западе почти окончательно понят лишь как тело с сомнительными психическими осадками, то холодно и логично надобно убить человека.
Это последнее наследие уходящего солнца, когда зловещие предзнаменования багровых лучей переходят в сумерки. Здесь происходят финальные приготовления к наступлению тотальной космической ночи. Солнце здесь больше не властвует, наконец оно оставляет свой трон. Вопрос о том, вернётся ли солнце на следующий день, уже решён — не вернётся.

Очень легко обвинять пресловутый трансгуманизм и спекулятивные философские течения, увлечённые тьмой, в какой-то там бесчеловечности, в некоем тотальном терроризме по отношению к антропосу, в служении иным, подчас демоническим силам. Но скажите мне: можете ли вы честно заниматься романтическими реминисценциями или петь песни про светлое будущее человеческой расы, если вы — свидетели краха идеи человека как такового? Это выше человеческих сил, это вектор судьбы, который упокоил в земной обители уже многие и многие миры. Философы тьмы, мыслители предела знания лишь констатируют: человеку больше нет места в этом мире, человек изжил себя, человек собственными руками, ведомый надмирными волями, о которых пророчествовал Шопенгауэр, вскрыл своё собственное представление о себе. Вскрыл ножом сверхрационального для того, чтобы открыть двери иным, давно уже желающим обрести здесь своё обетование. И возвращаться некуда. Миф о Золотом Веке не становится панацеей, если мы идём нога в ногу с просвещённым человечеством. Традиционалисты и прочие циклисты могут лишь заниматься реконструкциями на идеологический экспорт, пусть бы это кого-то и заряжало. Но это уже мало кого заряжает, потому что сумерки Запада слишком очевидны. Оттого мы и видим конвульсивную клоунаду телесных останков: радужные танцы с бубном, рандомизацию всевозможных форм и их наименований, экспериментальные гибриды человеков-машин или человеков-предметов и так далее.

Занятно то, что Запад, наметив линейный вектор истории и желая вырваться из круга… прошёл свой круг. Из изначальной тьмы родилось солнце, его имперское величие не знало равных в обозримой истории, но круг неумолим: солнце-таки закатилось, хотя многие и многие желали, чтобы оно светило вечно. Так Запад вернулся в изначальную тьму, замыкая собственный цикл, который он так сильно пытался отрицать. И здесь кроется та самая высокая трагедия западного человека. Это трагедия титанов, которые решили не попрать, а сами стать Олимпом (заметим, что Прометей, будучи титаном, пошёл по совсем иному вектору, желая лишь отобрать у Олимпа ультимативное величие огня).

Итак, корреляционистский круг, о котором толкуют спекулятивные реалисты, есть лишь малая преамбула всего западного проекта. Что остаётся? Видится развилка. В первом приближении властители как носители жреческого знания о богах тьмы должны оседлать процесс. Надобно насильно, если не сдадутся сами, привести всех к эквивокации и единству так называемой судьбы человечества. Тёмная, но всё-таки утопия, где человеческое должно окончательно исчезнуть в цифровом парадизе — возвращение хтонических богов в новой технообёртке и тому подобные явления. Иными словами, реструктуризация Олимпа на новом витке прогресса. В ином же варианте, проповедуемом в идее акселерационизма, спасать и структурировать, как уже было сказано, нечего, поэтому нужно скорее разогнать капиталистический режим технопрогрессии до таких масштабов, чтобы шарик наконец лопнул и всё закончилось тотальной деструкцией космоса.

А теперь фокус: оба варианта суть одно и выражены известной греческой буквой ипсилон — Y. Только если в классическом понимании ипсилон представляет собой центробежный вектор выхода из логики двойственности, здесь мы, будем считать, имеем дело с ипсилоном перевёрнутым, что означает исход разделённой двойки в первичную кипящую темноту. Как уже говорилось ранее: «ночью возвращается единство мира». Но не будем думать, что западное сознание универсально — в этом слишком уж много гордыни. Распад одного мира не означает, что этот мир был и остаётся единственным. Во всяком случае, мы ещё не сказали своего слова о Востоке.

Восток

«Ах, как таинственен и прекрасен Восток и как очевидно отвратителен и ужасен эксгибиционизм Запада!» — видимо, так ожидали бы многие начала этой части. Однако мы не собираемся даже начинать впадать в столь тривиальные и скудоумные сравнения. Кроме того, следовало бы начать с того, что если Запад есть воплощение ужаса, то Восток есть воплощение кошмара. Это строгие термины, и они вовсе не ограничиваются эстетическим измерением. Ведь ужас есть предел человеческого переживания перед открывающимися безднами иного, тогда как кошмар есть непрерывное воспроизведение пугающего сновидения. Если долго всматриваться в его зеркало, если перейти за завесу очарования, присущего типичному западному туристу, то, возможно, нам будут также открываться всё более мрачные панорамы этого непознанного края.

Мы всё ещё говорим о медицине. Если Запад представляет собой воплощённый аполлонизм солнца (Аполлон — бог врачевания, а также бог чумы), то Восток скорее акцентуирован средним небом или, как мы иногда называем, небесной гладью. Говоря так, мы всего лишь имеем в виду нечто, что включает в свою регуляцию жизнь как солнца, так и луны, как неба, так и земли, как условного света, так и ещё более условной тьмы. Иногда его называют Тянь, иногда — Такамагахара (синтоистский образ высшей обители ками-божеств). Дао — чуть более сложное понятие, которое вообще снимает любые дифференциации. Не берём индуизм, в котором небеса разделены по божественным обителям (семь лок), — там мы встретим немного иные вариации нашей темы.

Когда мы держим речь о восточном понимании существа в принципе, мы неизбежно приходим к холистическому мировоззрению. Природа, тело, дух, душа, божественное и земное сосуществуют в единой цепи бытия. Перепады онтологических уровней не носят характера иерархизированной механики — скорее, всякое сущее существует в режиме своего места, своей роли, которая, как правило, не выделяется как более или менее привлекательная. Мудрость Востока не приемлет индивидуального, а значит, не приемлет грубых и тонких разделений на высшее и низшее в том идеологическом ключе, в котором мы, люди западные, привыкли говорить и думать. Всякое разделение есть лишь аберрация или пустые утопания в частностях — пустые лишь потому, что через эти частности мы всё равно будем мысленно возвращаться к общему.

Отношения человека как микрокосма с миром как макрокосмом уже есть аспект преимущественно западной мистико-философской традиции, ведь в её основании заложено хоть и связанное через отражения, но всё же номинальное разделение. На Востоке человек есть непосредственное содержание природы и космоса вообще. Не часть, заметим, а содержание, ибо он несёт в себе всё во всём изначально, поэтому его не нужно приводить к источнику путём долгих и болезненных инициатических поисков и посвящений. На путь учения встают лишь те, кому суждено и надобно познать, — они становятся мастерами или уходят в монастыри.

О Дао невозможно говорить, о Дао невозможно упомянуть, Дао невозможно очертить, поэтому мы сразу обратимся к центральному пониманию Востока о всякой жизни вообще — к Ци. Ци условно соотносят с греческим эфиром. Не без оснований, но всё же это грубое допущение. Греческий эфир, как известно, сконцентрирован в верхнем божественном небе, поэтому его движение в жизненную пневму санкционировано путём эманаций. Эманационное схождение энергии уже подразумевает в себе диверсификацию или, снова, номинально-формальную иерархию бытия.

Совсем иначе дело обстоит с принципом циркуляции энергии Ци. Ци не поддается процедуре рационализации, а значит, Ци существует во всём и течёт через всё вообще, вне зависимости от уровня восхождения или тем более степени самоосознанности существа. Энергия Ци порождает жизненное вращение и является той рекой, которая придает динамику отношениям Инь — Ян. Китайская медицина знает, что качество Ци зависит только от обеспечения свободной циркуляции оной по так называемым меридианам. Меридианами называют каналы, через которые, как через ворота, протекает Ци во всяком живом теле. К примеру, в человеческом теле меридианы локализуются по парному принципу, приблизительно соответствуя плотным и полым органам. Также существуют два непарных меридиана — Ду-май и Жэнь-май. Традиционно насчитывается 14 постоянных каналов в человеческом теле, хотя бывают исключения.

Плотные органы (Цзан) относятся к Инь-меридианам. Функционально они отвечают за содержание энергии Ци в организме без дальнейшей экстракции, выступая резервуарами жизненных сил. Плотные органы — это сердце и перикард (главный преданный императора), лёгкие, почки, печень и селезёнка. Напротив, полые органы (Фу) относятся к Ян-меридианам. Они являются сосудами, через которые проходит тёплая, преходящая, активная энергия, питающая тело. С помощью полых органов она же из тела и выводится. К полым органам относятся жёлчный пузырь, желудок, тонкая кишка, толстая кишка, мочевой пузырь и три обогревателя (сань-цзяо) соответственно. Обогреватели не являются органами в нашем привычном понимании: сань-цзяо — это скорее классификация этажей в едином теле, через которые протекает тепло внешней энергии сверху вниз.

Непарные меридианы, о которых упомянуто выше, являются по сути осевыми каналами, представляющими собой само воплощение принципов Инь и Ян в теле. Заднесрединный меридиан называется Ду-май. Он представляет собой «управителя тела» и акцентирован чистой мужской энергией Ян, отвечая за весь ток жизненных сил в сосудах и Ян-меридианах. Мужское начало Ян есть тёплое, даже горячее, сухое, солнечное. Ду-май управляет как теплообменом в организме, так и нервной системой. Локализован он по всей задней части тела, проходя по позвоночнику от копчика до макушки и от макушки до верхней губы, подчиняя себе регуляцию всех полых органов, то есть тех, через которые постоянно происходит энергообмен, включая мозг как высшую активную точку тела. Напротив него проходит ось переднесрединного меридиана Жэнь-май. Жэнь-май есть чистое воплощение женского, лунарного, циклического принципа Инь в теле. Как противоположное холодное начало, Инь отвечает за охлаждение, увлажнение и материальную (плотную) структуру организма. Чистый Инь проявлен как энергия принимающая, поддерживающая и сохраняющая. Поэтому Жэнь-май есть море всех Инь-сосудов и отвечает за циркуляцию непреходящих жидкостей в организме, в особенности за ток крови, также включая регуляцию репродуктивной системы, менструальных циклов и пищеварения. Локализован Жэнь-май параллельно Ду-май спереди, проходя от паха к животу, затем к груди и горлу до нижней губы. Оба канала соединяются в районе промежности, где Ду-май начинается, как уже было сказано, с копчика, ближе к анусу, а Жэнь-май — из промежности, ближе к половым органам. Когда мы касаемся верхнего нёба кончиком языка, в этот момент мы перебрасываем мост между окончаниями каналов Ду-май и Жэнь-май, тем самым образуя в нашем микрокосме «Малое Небесное Кольцо», которое является центральным аспектом даосских энергетических практик, продлевающих жизнь и поддерживающих баланс здоровых отношений энергий Инь — Ян на всех уровнях единовременно.

К чему бы весь этот ликбез, который можно вычитать самому и отдельно, хоть немного заморочившись в источниках? К тому, что на пути Востока мы не наблюдаем радикального метафизического разделения, вытеснения, оттенения, никакого, казалось бы, лишнего, выпадающего из гармоничной структуры реальности явления. Ничего, что требовало бы исправления, сшивания или поиска улучшенной формы. Нижний мир — как, например, Страна Жёлтых Вод Ёми, куда ушла богиня Идзанами, — гармонично встраивается в логику бытийственной светотени. Идзанаги безуспешно пытался вернуть свою супругу из Царства Корней, как ещё называют Ёми. Оставшись там, Идзанами стала богиней смерти, и первая божественная диада богов творения в этой истории завершает циклическую структуру космоса, где свет высших форм и тьма периферийных миров проистекают из первоначального брака.

Нам говорят о параллелях с мифом об Аиде или даже Тартаре, но нельзя игнорировать существенное различие в дальнейшем развёртывании мифопоэтики. Заключается оно в том, что для интеллектуальных течений Запада факт Аида, факт Тьмы со временем стали тем проклятием судьбы, от которого можно и нужно спастись (Аид при этом интеллигибелен, наделён своей особой онтологией, являясь загробным царством со сложной структурой, как и со своим верхом и низом). Орфики, а затем неоплатоники воспринимали нижние обиталища душ и периферию не просто как онтологически неизбежный факт удаления от света, а как трагедию, которую нужно исправить — сперва путём ритуального очищения, а затем и восхождения души к световому истоку. Эйдетический патернализм затем выступает против структуры проявленного космоса, последняя воспринимается как инерция растущей ущербности бытия.

В синтоизме Ёми является обиталищем всех мёртвых. Японец знает о том экзистенциальном ужасе, о том абсолютном холоде и о той Тьме, в которой Идзанаги увидел свою божественную супругу гниющим трупом, изъеденным червями. Однако японец помнит и о том, что когда Идзанаги вернулся и проводил ритуал очищения, из капель воды, смывающих скверну, родились высшие божества синто: Аматэрасу — Солнце, Цукуёми — Луна и Сусаноо — Буря. Ужас перед Ёми не рождает в сознании японца вывода о неправильности бытия, не рождает вывода об ошибке, заложенной в космосе. Здесь нет фигуры героя греческой трагедии, который готов бросить вызов судьбе и Аиду. Восток ищет гармонии даже с изнанкой бытия, поэтому Ёми остаётся окружённым всяческими ритуалами подготовки умерших к пути в загробный, никем не познаваемый мир.

На данном уровне постановки вопроса мы отчётливо видим ту самую полярность. Медицина на Западе несёт миссию исправлять, на Востоке медицина — если и употребить пространное для этого края слово «миссия» — несёт миссию направлять. В восточной парадигме мы наблюдаем совпадение идеального и реального через инстанции, отвечающие за ток энергийного движения жизни. В западной парадигме идеальное и реальное никогда не совпадают, а после всех неоплатонических инспираций в сознании окончательно закрепляются их антагонистические отношения.

Путь постижения Дао бесконечен в силу того, что Дао есть путь постижения пути — от малого к Великому, из обособленного ложно-индивидуального к возвращению в лоно тотальной истины. Этот процесс подобен постепенному снятию чуждых одежд, скрывающих первозданную наготу… И в этой неспецифической, но общей, единящей наготе словно начинает отражаться весь Великий Космос. Истина этого космоса в лице наготы зиждется на совершенном слиянии идущего по пути и самого пути. Она основана на совершенном слиянии существа с абсолютным зеркалом реальности.

Это и есть кошмар, но для кого? Какова истина индивидуального сознания? Вернуться в Великий Океан или в напряжении своём тщиться состояться? Исчезнуть в бесконечной воронке миров сновидений или принести себя в жертву? Поглотить реальность, выйти из неё или быть поглощённым? Не быть или быть? Что из этой пары первично? Оставим эти вопросы мудрым философам.

Ночь

В любом случае в рамках того собирательного образа, который мы именуем западным сознанием, решение нирваны звучит мелодией экзистенциального поражения. Война — отец вещей, а борьба — сестрица жизни. Но только ли эго западного человека виновато перед другими мирами, которые прямо на наших глазах вновь поднимают голову? Виновато за порождение столь тяжёлого разрыва неба и земли, осознать который нам ещё только предстоит. Или же кроме эго, являющегося, как известно, второй темницей души (после тела), существует или существовал когда-то некий импульс, так никогда и не сумевший найти своё место в том, в чём он каждый раз вынужден был обретаться? Под «эго Запада» мы понимаем, конечно, не зацикленность на своей персоне какого-то манхэттенского клерка. Эго здесь — скорее тот специфический демиург, который двигал фигуры истории западной цивилизации и… ещё продолжает их двигать до финальных аккордов.

Так, может, дело не только в нём? Хотя и в нём тоже. Западная цивилизация построена на жажде обладания знанием, восточная же — на балансе знаний и первых чувств. Мы говорили о солнце. Когда солнце ещё молодо, оно живёт на небе вместе с луной и звездами, оно живёт вместе с землёй, которая питается его лучами и являет их красоту на водных гладях и в сени листвы. Закатное же солнце на фоне разделённого мира уже знает, что ничто есть первая и последняя основа любого знания. Разум Сократа знает, что он ничего не знает, а значит — ничем не обладает, и любое фиксированное знание есть пустота. В своём самооткровении Сократ тонко передаёт мысль о том, что природа настоящего разума состоит лишь в том, чтобы знать об этой пустоте. Но ничто и пустота — пока ещё разные понятия, ведь пустота словно всегда требует или хотя бы кротко ждёт того, чтобы быть заполненной.

У Востока и Запада, у каскада цивилизаций, образовавшихся на двух метафизических полушариях одного мозга, — единый корень. Молодое солнце старого Востока и старое солнце молодого Запада есть единый путь и единая судьба бытия. Центр солнца всегда скрывает в себе одну и ту же перспективу растворения видящего глаза в чёрной космической ночи ничто. Идёшь ли ты по пути сопротивления, строишь ли ты бесконечные расчётные системы или сидишь на горе, отправляя душу в Обитель Блаженства в практике пховы, — итог, как и корень, будет или по крайней мере (допускаем) должен быть единым. Разница лишь процессуальна, разница есть, пока мы можем пробовать говорить о бытии.

Буддизм, хотя он и очень разный, тем не менее предлагает выход в нирвану как снятие без утверждения. Но нирвана — это и есть ничто, это и есть центр солнца, на периферии которого крутится колесо сансары. Инстинкт души, тяготеющей к центру, ожидает избавления. И западный механицизм есть просто альтернативный путь медитационного умерщвления тела — путь открыть ничто для всех других миров. Занятно, что практика Востока в такой оптике выглядит более индивидуалистичной, нежели путь Запада, но на подобных занятностях, если хорошо приглядеться, построено почти всё.

Надеюсь на то, что вам было достаточно увлекательно почитать памфлет о медицине.