Предисловие: о честности аргумента

Философ, берущийся за защиту тезиса, который общество привыкло считать неприличным, находится в особом положении. От него требуется не просто логическая аккуратность, но и определённое мужество — готовность говорить то, что думает, не отступая перед моральной паникой аудитории. Именно поэтому я начну с методологической честности: данное эссе не является апологетикой ненависти, принудительного расового разделения, государственного апартеида или любой иной формы насильственного размежевания. Речь идёт о совершенно иной категории — о естественной, добровольной сегрегации, то есть о том разделении, которое возникает не по приказу, а по выбору; не по принуждению, но по предпочтению. Различие это не косметическое — оно является философски фундаментальным. Принудительная сегрегация есть преступление; добровольное разделение есть свобода.

Часть I. Государство и его пределы: минархистская аксиоматика

Для того чтобы понять логику естественной сегрегации, необходимо прежде всего очертить тот философский горизонт, внутри которого она рассматривается. Минархизм — политическая философия, утверждающая минимальный объём легитимных функций государства — исходит из нескольких аксиом, каждая из которых требует отдельного рассмотрения.

Первая аксиома: суверенитет индивида.
Человек является первичной онтологической единицей общества. Не нация, не класс, не раса, не конфессия — именно отдельный индивид обладает суверенитетом над собственным телом, трудом и собственностью. Из этого принципа, восходящего к Джону Локку и развитого Робертом Нозиком в его «Анархии, государстве и утопии» (1974), следует, что любое принуждение требует исключительно строгого морального обоснования. Принуждение не может быть оправдано красивыми целями — оно требует доказательства, что без него возникнет ещё большее насилие.

Вторая аксиома: легитимность государства как охранного агентства.
Государство, в минархистской концепции, является не воплощением «общей воли», не орудием исторического провидения и не выразителем «подлинных» интересов народа. Оно есть инструмент — причём инструмент весьма ограниченный. Его легитимные функции исчерпываются тремя: защита граждан от внешней агрессии, защита граждан от внутреннего насилия и мошенничества, а также базовое перераспределение средств для финансирования этих двух функций через налогообложение. Всё остальное — за пределами его компетенции.

Третья аксиома: принцип ненасилия как единственный абсолютный моральный запрет.
Государство не вправе принуждать граждан к тому или иному выбору, если этот выбор не нарушает прав других граждан. Отказ нанять кого-то на работу, нежелание сдать жильё, предпочтение обедать в компании людей «своего» круга — всё это суть акты, которые могут быть эстетически неприятны, морально сомнительны и социально деструктивны, но которые не являются насилием в том смысле, в каком понимает его либертарианская традиция.

Из этих трёх аксиом вытекает ключевой тезис: антидискриминационное законодательство, законы о равном доступе, нормы о «представленности меньшинств» — всё это суть нарушения первой и третьей аксиом. Государство, запрещающее владельцу ресторана подбирать клиентуру по собственному усмотрению, или принуждающее работодателя нанимать сотрудников по квотам, действует сверх своей легитимной компетенции. Оно применяет принуждение не для защиты от насилия, а для насаждения определённой социальной конфигурации — той, которую считают правильной люди, находящиеся у власти в данный исторический момент.

Часть II. Спонтанный порядок и феномен естественного разделения

Хайек ввёл в интеллектуальный оборот понятие, которое стало одним из ключевых в философии свободного рынка: спонтанный порядок — порядок, возникающий не вследствие чьего-либо замысла, но из взаимодействия множества индивидуальных решений, принятых на основании локального знания. Язык — спонтанный порядок. Рынок — спонтанный порядок. Право прецедента — спонтанный порядок. Никто не «проектировал» английский язык; он возник из бесчисленного множества актов коммуникации.
Естественная сегрегация есть не что иное, как ещё одна форма спонтанного порядка.
Понаблюдайте за любым городом, в котором не действует принудительная политика интеграции или искусственного перемешивания населения. Вы увидите, что люди — спонтанно, добровольно, без какого-либо государственного указания — образуют сгустки: китайский квартал, еврейский квартал, армянская диаспора, православная община, буддистский центр, квартал художников, анархистская коммуна. Ни один из этих «анклавов» не был создан по приказу. Все они возникли потому, что люди предпочитают находиться рядом с теми, кого они понимают, с кем разделяют ценности, символы, ритуалы, язык, эстетику.
Это не патология. Это нормальный социальный результат взаимодействия предпочтений. Экономист Томас Шеллинг ещё в 1971 году показал в своей классической работе по теории сегрегации, что даже при умеренном предпочтении соседей «своего типа» (не обязательно абсолютном) — динамика системы неизбежно приводит к полному разделению. Это не злой умысел, не расизм, не ксенофобия в каком-либо юридическом смысле — это математика предпочтений, реализующихся без принуждения.
Важно сделать следующий шаг: если таков результат системы свободного выбора, то что означает попытка государства ему воспрепятствовать? Это означает, что государство насильственно подавляет предпочтения граждан ради достижения некоей социальной конфигурации, которая считается «правильной» — а «правильность» эта определяется не самими гражданами, а некоей интеллектуальной или политической элитой. Это патернализм в своём наиболее наглом и наиболее гадком воплощении.

Часть III. Топология добровольных анклавов: что образуется при свободе выбора

Предположим, что государство действительно ограничивает себя своими легитимными функциями — защитой и базовой фискальной деятельностью. Что произойдёт?
Пространство социальной жизни заполнится огромным разнообразием добровольных общностей. Рассмотрим несколько возможных осей разделения:

Этнические и национальные анклавы.
Люди, разделяющие общее культурное наследие, язык, кулинарию, исторические нарративы — будут тяготеть друг к другу. Это не означает вражды к аутсайдерам; это означает предпочтение инсайдерам. Еврейские кварталы в средневековых городах — при всех внешних ограничениях, которые им навязывались извне — изнутри обладали высочайшим уровнем социального капитала, взаимоподдержки, культурной преемственности. Армянская диаспора сохранила свою идентичность именно потому, что её представители держались вместе. Это не изоляционизм из страха — это солидарность из любви к своему.

Религиозные общины.
Амиши, хасиды, мормоны, некоторые исламские сообщества — все они добровольно создали полуавтономные социальные пространства, где живут по собственным правилам. Никто из них не принуждает посторонних жить так же. Они просто просят оставить их в покое. Философски они совершенно правы. Их образ жизни — их выбор; государство не вправе ни принуждать их к интеграции, ни запрещать им интегрироваться на тех условиях, которые они сами сочтут приемлемыми.

Философские и идеологические коммуны.
Либертарианские сообщества (такие как проект «Free State» в Нью-Гэмпшире), экологические коммуны, анархистские общины, трансгуманистические кластеры — все они суть попытки создать пространство, где доминирующая идеология соответствует убеждениям жителей. Идеологически однородное сообщество функционирует более эффективно именно потому, что разделяет базовые нормы, не нуждаясь в их постоянном переговаривании.

Классовые и профессиональные кластеры.
Академические кварталы, богемные районы, финансовые центры — все они суть формы добровольного разделения по культурно-профессиональному признаку. Никто не называет это «сегрегацией», хотя по сути это именно она.

Образ жизни и субкультурные анклавы.
Гей-кварталы, веганские сообщества, байкерские клубы, нудистские колонии — все они суть пространства добровольного разделения по принципу разделяемого образа жизни.

Суть состоит в следующем: при подлинной свободе ассоциации возникает не монолитная однородность и не искусственно насаждаемая гомогенность смешения — возникает многоцветная мозаика добровольных общностей, каждая из которых живёт по собственным правилам, в рамках единого правового пространства, которое гарантирует только одно: никто не применяет физического насилия против другого.

Часть IV. Парадокс нетерпимости и насилия: почему разделение снижает конфликт

Здесь мы подходим к тезису, который наиболее часто вызывает интеллектуальное сопротивление, хотя он имеет вполне убедительное эмпирическое и теоретическое обоснование. Утверждение таково: естественная сегрегация ведёт к росту нетерпимости, но к снижению насилия.
Это кажется парадоксальным, но давайте разберём оба элемента.

О росте нетерпимости.
Да — в условиях добровольного разделения люди, вероятно, будут меньше знакомы с «другими». Они будут реже иметь опыт личного общения с представителями иных групп. Стереотипы будут сохраняться более устойчиво. Предрассудки — менее корректироваться опытом. Это реальная цена. Честный апологет добровольной сегрегации обязан её признать, а не замалчивать.

О снижении насилия.
Однако именно здесь либеральная интуиция оказывается неверной. Предположение о том, что «больше контакта — меньше конфликта» (так называемая «гипотеза контакта» Гордона Олпорта, 1954) — эмпирически значительно более слабо, чем принято думать. Эта гипотеза работает только при строго определённых условиях: равный статус контактирующих групп, общие цели, поддержка институтов, атмосфера кооперации. В реальности вынужденный контакт групп с различным культурным капиталом, конкурирующими за ресурсы и не разделяющих базовых ценностей — ведёт не к взаимопониманию, а к трению, ресентименту и насилию.
Роберт Патнэм — американский социолог, отнюдь не правый и отнюдь не апологет сегрегации — в своём знаменитом исследовании 2007 года («E Pluribus Unum: Diversity and Community in the Twenty-first Century») обнаружил крайне неудобный для своих собственных политических предпочтений результат: чем выше этническое разнообразие района, тем ниже социальный капитал всех его жителей — включая представителей большинства. Люди в разнородных сообществах меньше доверяют соседям, реже участвуют в гражданской жизни, меньше жертвуют на благотворительность и в целом «скукоживаются», как выразился сам Патнэм, используя метафору черепахи, прячущейся в панцирь.
Это не значит, что разнообразие само по себе всегда деструктивно. Это значит, что вынужденное, не органическое, не добровольное разнообразие — то, которое навязывается сверху государственными механизмами — обладает значительно более высокими социальными издержками, чем-то разнообразие, которое складывается органически, через добровольное взаимодействие между устойчивыми анклавами.

Теперь о логике снижения насилия. Представьте два сценария.

Сценарий А (принудительная интеграция):
Группы А и Б, разделяющие разные ценности, разные эстетические нормы, разные религиозные убеждения, разные взгляды на семью и собственность — принудительно помещены в одно пространство. Государство следит за тем, чтобы их представители присутствовали на рабочих местах, в школах, в жилых кварталах. Ежедневно они сталкиваются с тем, что ненавидят в «другом». Конкуренция за ресурсы принимает этническое или религиозное измерение. Малейший инцидент — экономический кризис, политический скандал, уличная ссора — может детонировать накопленный ресентимент.

Сценарий Б (добровольные анклавы):
Группы А и Б живут в разных кварталах, работают в разных нишах экономики, посещают разные религиозные учреждения и разные школы. Их контакт минимален и носит в основном торговый, инструментальный характер. Взаимная нетерпимость, возможно, выше — они не знают «другого» лично. Но поводов для трения несравнимо меньше. Конкуренция за ресурсы не принимает этнического измерения, потому что пространства в значительной мере разделены. Эскалация конфликта требует активного усилия, а не случайного столкновения.

История даёт нам немало примеров, свидетельствующих в пользу этой логики. Этнические резни и межобщинные погромы чаще всего вспыхивают не в гомогенных пространствах и не в пространствах с устоявшимися анклавами — они вспыхивают в зонах интенсивного вынужденного контакта, где накопленное напряжение выходит наружу через специфические поводы. Балканские войны 1990-х разворачивались именно там, где десятилетия принудительного «братства народов» создали чудовищный запас взаимного ресентимента под фасадом официального единства.

Часть V. Критика антидискриминационной политики

Антидискриминационное законодательство — один из столпов современного либерального государства. Я намерен аргументировать, что оно является вредительским в трёх отношениях: философски, экономически и социально.

Философская критика: принуждение как онтологическое противоречие.
Антидискриминационные законы запрещают акты, которые не являются насилием. Владелец ресторана, не желающий обслуживать представителей определённой группы, причиняет им обиду, неудобство, возможно, унижение — но не вред в строгом смысле. Он не прибегает к принуждению; он просто не вступает в добровольный обмен. Принудить его вступить в этот обмен — значит нарушить его право собственности на свой бизнес и его право договора. Государство, делающее это, само прибегает к принуждению — причём принуждению значительно более прямому и недвусмысленному, чем-то, которое оно якобы предотвращает.
Более того: если мы признаём, что государство вправе принуждать меня обслуживать тех, кого я не хочу обслуживать, — на каком основании мы проведём черту? Почему нельзя принудить гей-бар принять гомофоба? Почему нельзя принудить ультраортодоксальную синагогу принять женщину-реформиста? Почему нельзя принудить феминистский клуб принять радикального традиционалиста? Антидискриминационная логика, доведённая до конца, разрушает само понятие свободной ассоциации.

Экономическая критика: рынок как лучший механизм борьбы с дискриминацией.
Свободный рынок сам по себе создаёт мощные стимулы против иррациональной дискриминации. Предприниматель, отказывающийся нанимать квалифицированных специалистов по этническому признаку, проигрывает конкурентам, которые нанимают лучших — независимо от их происхождения. Работодатель, платящий женщинам меньше за ту же работу, создаёт стимул для других работодателей переманивать этих женщин более высокой оплатой. Гэри Беккер в своей классической работе «Экономика дискриминации» (1957) показал именно это: дискриминация на конкурентном рынке является экономически самонаказывающей.
Следовательно, государственное антидискриминационное законодательство является в значительной мере избыточным там, где рынок реально конкурентен. А там, где оно оказывается «необходимым» — это сигнал не о провале рынка, а о провале государства: монопольные привилегии, регуляторные барьеры, лицензирование — всё это искажает конкуренцию и создаёт пространство, в котором дискриминация становится экономически устойчивой.

Социальная критика: нетерпимость, загнанная вглубь.
Антидискриминационная политика не уничтожает предрассудки — она загоняет их под поверхность. Работодатель, обязанный нанять представителя защищённой группы, которого он в действительности не хочет нанимать, не становится от этого терпимее. Он становится осторожнее. Он учится формулировать свои истинные предпочтения в нейтральных терминах. Это создаёт культуру лицемерия, в которой социальный конфликт не разрешается, а камуфлируется.
Парадоксально, но открытая дискриминация даёт значительно более честную информацию: она позволяет людям понять, где они не нужны, и направить свои усилия туда, где их готовы принять. Потаённая дискриминация — за фасадом формального соответствия — лишает людей этой информации и создаёт иллюзию включённости там, где её нет.

Часть VI. Возражение о «системном неравенстве» и ответ на него

Наиболее серьёзное возражение против моей позиции состоит в следующем: добровольная сегрегация — в особенности этническая — воспроизводит и закрепляет исторически сложившееся неравенство. Группы, которые в силу исторических причин обладают меньшим капиталом — социальным, финансовым, культурным — будут формировать менее ресурсные анклавы, что обречёт их на дальнейшее отставание. Таким образом, «добровольное» разделение окажется лишь эвфемизмом для воспроизводства структурной несправедливости.
Это серьёзный аргумент, и он заслуживает честного ответа.

Первый ответ: историческое неравенство, которое предстоит преодолеть, само было в значительной мере порождено государственным принуждением. Системы рабства, апартеида, государственного расизма — всё это суть формы принуждения, а не добровольного разделения. Устранение государственного принуждения не исправит немедленно все его последствия — но не добавит к ним ничего нового.

Второй ответ: предполагаемое лекарство хуже болезни. Антидискриминационная политика, перераспределительные квоты и политика принудительного смешения создают ресентимент против самих групп, которые они призваны защитить. Когда место в университете или должность воспринимается как полученная не по заслугам, а по квоте — это наносит репутационный ущерб представителям соответствующей группы, включая тех, кто занял место исключительно по своим достоинствам. Это аргумент, который активно используют чернокожие интеллектуалы-консерваторы — от Томаса Соуэлла до Гленна Лури.

Третий ответ: добровольные анклавы создают собственные механизмы мобильности. Еврейская, армянская, китайская, индийская диаспоры демонстрируют, что этнически сплочённые общины способны аккумулировать капитал, создавать взаимные сети поддержки, инвестировать в образование детей — и достигать высокой степени благополучия вне зависимости от государственного патернализма и вопреки исходно невыгодному положению. Социальный капитал гомогенной общины — мощный ресурс, который принудительная интеграция в буквальном смысле рассеивает.

Часть VII. О природе нетерпимости: является ли она злом само по себе?

Здесь я готов сделать своё наиболее провокационное заявление. Либеральный консенсус утверждает, что нетерпимость есть безусловное зло. Я хочу оспорить эту предпосылку — не в смысле реабилитации насилия или ненависти, но в смысле уточнения концептуального содержания «нетерпимости».
Нетерпимость — в строгом смысле — означает нежелание допускать существование чего-либо. В этом смысле каждое нормативное суждение содержит в себе элемент нетерпимости: я не терплю убийства, я не терплю обмана, я не терплю нетерпимость. Это нетерпимость морально-легитимная.
Нежелание жить рядом с теми, кто разделяет иные ценности, иную эстетику, иные ритуалы — есть также форма «нетерпимости», но совершенно иного рода. Это не нетерпимость к существованию другого; это нетерпимость к его соседству. Я могу совершенно искренне желать «другому» всего наилучшего — и при этом предпочитать жить в окружении людей «своего» типа. Эти два отношения не противоречат друг другу.
Карл Поппер в «Открытом обществе и его врагах» сформулировал знаменитый «парадокс толерантности»: безграничная толерантность обречена на самоуничтожение, поскольку она в конце концов должна терпеть нетерпимых. Но Поппер имел в виду нетерпимость насильственную — ту, которая угрожает физическому существованию инакомыслящих. К нетерпимости в форме добровольного избегания этот парадокс не применим: добровольное избегание не угрожает ничьему существованию.
Таким образом: рост нетерпимости в смысле «предпочтения своего общества» — не является аргументом против добровольной сегрегации. Это всего лишь фиксация того, что люди имеют предпочтения. А предпочтения — онтологический факт, с которым государство не вправе воевать.

Часть VIII. Анклавы как лаборатории политических экспериментов

Последний аргумент в пользу добровольного разделения носит характер эпистемологической скромности. Мы не знаем, какой способ социальной организации является «лучшим». Тысячелетия истории не дали нам на это окончательного ответа. Утопические проекты — от коммунизма до насильственной ассимиляции — неизменно оборачивались катастрофой именно потому, что предполагали, будто некто знает, как надо.
Система добровольных анклавов есть, по существу, лаборатория конкурирующих социальных экспериментов. Религиозная консервативная коммуна и либертарианская экоколония, феминистская деревня и традиционалистский пригород — все они пробуют разные ответы на одни и те же вопросы: как воспитывать детей, как организовать труд, как принимать коллективные решения, как справляться с отклоняющимся поведением. Со временем мы сможем увидеть, какие ответы работают, а какие нет. Это и есть хайекианская логика: знание рассеяно, эксперимент необходим, централизованное решение исключает альтернативы.
Принудительная интеграция лишает нас этого разнообразия экспериментов. Она навязывает единственную социальную конфигурацию — ту, которую считают правильной нынешние элиты. Это не только несправедливо; это эпистемологически безответственно.

Заключение: свобода разделяться как неотъемлемый элемент свободы как таковой

Свобода ассоциации, если она реальна — включает в себя свободу НЕ ассоциироваться. Свобода выбирать — включает в себя свободу предпочитать одно другому. Свобода совести — включает в себя свободу жить среди единомышленников. Разъять эти понятия нельзя: тот, кого принуждают ассоциироваться с кем угодно, не обладает свободой ассоциации; тот, кому запрещено предпочитать, не обладает свободой выбора.
Государство, стоящее на страже этих свобод, — государство, достойное этого имени. Государство, принуждающее граждан к определённой социальной конфигурации под предлогом «равенства» или «толерантности» — государство, узурпировавшее полномочия, которых у него никогда не было.
Естественная сегрегация — то разделение, которое возникает из свободы, — не является программой строительства Царства Небесного. Она не обещает взаимной любви и гармонии. Она обещает нечто значительно более скромное и значительно более реалистичное: возможность для каждого человека жить так, как он считает нужным, среди тех, кого он выбирает, — при единственном условии, что он не прибегает к насилию против других.
Это условие — и только оно — является делом государства. Всё остальное — дело самих людей.